Гурии - Камель Дауд

мной и вопят: „Ублюдок! Ублюдок!“, а я бросаюсь в море. Вода затекает мне в уши, и я не слышу ничего, кроме биения сердца, укрывшегося в волнах. Никто так не плавает, как Мимун! Ты меня слышишь?»

Нет, в сказанном я слышала через него его мать, которая поведала о неизведанном медовом месяце, тех тридцати днях. Мимун продолжал.

«И мы отправились жить в Бусфер, под Оран, в поселок, где стояли казармы военных. Мать уверяла, что это настал самый чудесный месяц в ее жизни. Каждая ночь была точно праздник. Годами мама Захра делилась со мной тысячами подробностей. Она рассказывала, как мой отец возвращался по вечерам, улыбался ей и похищал ее сердце. Как шептал ей по ночам, чтобы моя бабушка не услышала звуки их любовных утех. Как ласкал в темноте ее обжигающие волосы, всматривался в глаза, чей взгляд порхал все лето. Она поделилась со мной, каким он видел светлое будущее своей семьи. Представляешь, моя немая? Мне точно известно, что делает в раю мой отец. И как он чистил свои ботинки. Как говорил, или молчал, или почесывал голову. Все о нем знаю, моя немая. Мама пристально смотрела на меня, словно однажды мне предстояло привести его домой живым».

И Мимун показывал мне фотографию невидимого Мимуна в гробу и жандармов с золотыми погонами. «Все здесь, никуда больше смотреть не надо! — настаивал он. — Не вздумай смотреть куда-то еще, не слушай того, что они о тебе говорят. Все здесь, на фотографии. Остальное — вранье», — повторяла мама Захра устами Мимуна.

Через месяц после свадьбы Захра почувствовала, что беременна, и попросила супруга навестить своих родных. «Она хотела принести им благую весть, — объяснил Мимун. — В пятницу вечером она приехала к моим бабушке и дедушке. Тогда же соседки пришли ее повидать и издали радостные возгласы, узнав о том, что она ждет ребенка. И в тот же вечер нагрянули террористы и всех зарезали. „Голос женщины — нагота, грех, зов к прегрешению. Как вы посмели“, — в ярости кричал Эмир ножей. В руках у него были мешки и топоры. Они зарезали всю нашу семью и соседок, кроме моей матери Захры и моей тети, которых увели в леса около Шлефа.

Думаешь, это все? Военные провели зачистку и через месяц освободили из плена мать. Ее сестра, моя тетя, девственница, погибла в бою. Чудом спасшаяся, мама Захра встретилась с мужем, и тот отвез ее в Бусфер в сопровождении кортежа машин, как новобрачную. Он был без ума от радости и ярости, но моя бабушка видеть не желала невестку с уже раздувшимся животом.

„Ублюдок! Ублюдок!“

Так кричали ребята мне вслед, а я бежал навстречу волнам.

Я ждал своего часа в чреве матери, но уже был ублюдком. Понимаешь, моя зеленоглазая немая? Бабушка вопила, что я — плод разврата. Она требовала развода, но отец отказался. Его жизнь продлилась еще неделю, а потом его убили во время зачистки, как раз в районе Шлефа. Его тело на самолете переправили в Бусфер, где с почестями похоронили. Понимаешь?

Через сорок дней бабушка нас выгнала, и мы оказались здесь, поскольку, пока шла война, комплекс пустовал: не было ни пловцов, ни отдыхающих. Мы показали фотографию, и нам дали ключи от этой лачуги. И здесь многие годы мать рассказывала мне о медовом месяце, тех тридцати днях, и как бабушка выкинула наши вещи на улицу в Бусфере, крича: „Ублюдок! Ублюдок!“.

И вот когда мне исполнилось десять лет, мама повела ей меня показать. Бабушка являлась мне в страшных снах. Но когда мы постучались в дверь и она увидела меня, то зарыдала, принялась рвать на себе волосы и царапать щеки. Дотронулась до моего лица и сразу меня узнала. Я был копией отца. Такие же подбородок, плечи, торс пловца, зубы, улыбка, манера говорить, ямочки. Мама дала мне его имя, Мимун. Может, так он восстал из гроба».

Потом Мимун вздохнул и признался: «Знаешь, моя немая, история-то совсем не веселая. В детстве я даже ею гордился и, когда мне кричали „Ублюдок! Ублюдок“, лишь пожимал плечами и заплывал подальше. У меня ведь и имени не было, моя жизнь находилась в деревянном гробу, что несли на плечах жандармы. Понимаешь? Я был горд. А теперь, когда их обеих уже нет в живых, ни мамы, ни бабушки, я хочу переехать в Испанию».

Наконец, моя Гурия, когда он добрался до последней татуировки на моих бедрах, мне все стало понятно: этого человека не существовало. «Тут нет ничего моего. Даже „Бурак“ — это лодка одного оранского судовладельца. Он отдал ее мне, увидев фотографию».

Мы лежали бок о бок. Я укрывшаяся в своем внутреннем языке, он — в гробу Мимуна. Представляешь, моя золотая кровавая рыбка, мы до того дошутились, что поженились! Вот так! В мэрии. Когда чиновник потребовал, чтобы присутствовал мой отец, я протянула ему удостоверение жертвы терроризма и сироты. И развязала платок, он, опустив голову, нас расписал. Потом мы прогуливались по Орану, печальные, но чувствующие одновременно и легкость. Как к этому отнесется Хадиджа, которая тогда оставалась в Алжире? Это как решить загадку. А может, моя Гурия, наплевать на те или иные законы. Твой отец казался подавленным оттого, что повзрослел, и больше не улыбался. На тридцатый день нашего знакомства он повел меня плавать. Я ухватилась за его плечи и впервые в жизни болталась в ледяной воде, не опираясь о дно. «Ублюдок! Ублюдок!» — твердили чайки.

В нерешительности я провела в Оране несколько дней, мы не виделись. Произошедшее показалось мне глупостью, дурным советом моря, но все же я вернулась в Лез-Андалуз. Мимуна не было ни в лачуге, ни около сетей на пляже. Рыбаки с насмешкой в конце концов сообщили, что «бедный Мимун», как они его называли, уплыл с контрабандистами.

Море имеет привычку не отвечать на вопросы.

25

9.07

«Это тупик»

Хлопок, второй. Резина лопнула от прокола металлом. Хриплый вздох, полный опасности. Неожиданно как-то я растерялась, дорога сместилась и смялась, как ковер, под моей машиной. Оказаться на шоссе без колеса. Ты тоже почувствовала, как нас тряхануло и раздался резкий крик шины, разлетевшейся на куски? Разумеется. В тревожных снах мне представлялось подобное, но не здесь, не тем утром. Проколоть шину под палящим солнцем, и поблизости никого! С трудом останавливаюсь на обочине, переводя дыхание. Молчаливое небо окружает меня. Выхожу из машины, вижу, что шина — в клочья. Оборачиваюсь и вижу куски черной плоти за