Гурии - Камель Дауд

моей спиной. Шину разорвало на тысячу волокон. Диск еще дымится. Автомобилю словно выбили зубы, поранили лапу. В городе нужны деньги, в путешествии нам важны знаки. Это знак? Так и не научилась менять колесо.

Понятия не имею, что делать. Прислушиваюсь, вдруг кто-нибудь да и проедет. Где-то вдали лает собака, усиливая ощущение пустоты. Никакого шума двигателя — ни туда, ни обратно. Видимо, даже Всевышний занят пересчетом принесенных жертв. Эта поездка не для меня, это столь очевидно, как и реальность моей канюли. Мертвый край и моя сестра нас отвергают. Зачем ты меня на это подвигла, моя девочка? Что мне теперь делать? Может, стоит вернуться? И каждая отправится туда, откуда явилась: ты — на небо, я — в свою парикмахерскую.

26

9:20

Мне не хотелось, чтобы ты его видела, поэтому я закрыла глаза. Большие острые черные зубы лезут изо рта, дыхание мутно-желтое. Сколько ему, лет тридцать? Тысяча? Рубаха красная. Он пытается схватить меня за горло, его рука нащупывает канюлю, и лицо корчится в гримасе отвращения. Я, не задумываясь, тщетно машу ногами, стараясь ударить. От страха чувствую себя невесомой и слабой. Его подельник шарит в машине и вопит: «Шлюха!» Размахивает передо мной пачкой сигарет. «Где прячешь деньги? Где они?» Он толкает меня к дверце со стороны водительского сиденья, я ударяюсь затылком о жесткий металл машины. Как в колодец упасть. Мама. Таймуша смеется и протягивает мне совершенно круглый камень. Не реветь. Стиснуть зубы. Я отстаиваю право кричать, подобно каждому из живых. Но оказываю молчаливое сопротивление, когда его рука хватает меня за воротник рубашки. «Как ты смеешь оскорблять мужчину? Ты?» Голос завоевателя заполонил мою голову. Мое сердце колотится за двоих, чтобы тебя уберечь от внезапной смерти. Мое сердце стремится оградить тебя от падения в мир пустоты. Ты свернулась калачиком в темноте, и я скоро присоединюсь к тебе, закрыв глаза. Затем, движимая гневом и возмущением, я поднимаюсь и выпрямляюсь, словно копье. Раз я женщина, со мной можно обращаться как со скотиной? Я защищаю тебя, царапаясь и пинаясь отчаянно. Правая рука напавшего ослабевает, он ее опускает. Но левой все еще держит меня за шиворот, с мужской яростью впиваясь мне в шею. Вижу желтый ноготь. Этот гад смотрит на меня, пытаясь понять, что я собираюсь сказать. Слышу, как его сообщник орет, ржет, изображая плачущую в машине женщину. Холодная рука ползет к моей груди, нащупывает бюстгальтер. Возвращается к шее и дотрагивается до платка. Мое лицо опрокинуто к небу, которое бездействует, мужское дыхание проникает мне в ухо. Я издаю громкий жалобный звук: «Ммм…»

Дверца распахивается, хлопает, открывается снова и снова захлопывается, сообщник страшно сердится, беснуется, что ему не удалось заполучить желаемое. Это именно он сидел на водительском месте, когда грузовик обогнал меня в первый раз. Ему я показала средний палец. В его взгляде ненависть, что у крыс, шмыгающих по утрам в Оране. Бегают, скачут, спешат спрятаться в земляных норах. Их глазенки зловеще горят, они не позволяют застать их врасплох. Рука спускается, пробирается к паху, пуговица на брюках мешает крысиной лапище, крысе со щербатым ртом и черными зубами. Полагаю, крысы никак не могут простить, что мы живем на их месте в Оране. Отсюда их сверлящий взгляд, поспешность и эта рука. Я кричу, но спохватываюсь, ведь не умею орать, внутреннему языку не под силу такое. Зубы впиваются мне в щеку, он поворачивает мое лицо к себе. Я уже не надеюсь уйти оттуда живой и невредимой. Жизнь — джутовый мешок, в который я зашита, он не дает мне дышать. Мне хочется располосовать крысу ногтями и мыслями. Он притягивает мое лицо к своим потрескавшимся губам. Платок сползает, падает, повязка обнажает то, что он искал во мне, пока его сообщник кричит, катит мое запасное колесо и, смеясь, забирает его к себе.

Крыса обнаруживает дыру в моем горле.

И вдруг резко останавливается. Глаза вдавливаются в увиденное, и от накатившего отвращения его уродство становится еще страшнее. Невероятно! Он застывает с перекошенным лицом, обнаруживая кошмар моей жизни. Замирает в нерешительности. Хотел женщину, а перед ним — зарезанный баран.

Я — чудовище, картина резко меняется.

Я — чудовище, искажающее черты его лица.

Хотела бы я стать маленькой, погрузиться в себя, спрятаться там, где ты. Прокусить бы себе руку до крови, чтобы не чувствовать рядом зимы и трупов. Я ощущаю, как по ногам что-то течет. Лысый насильник грубо меня отталкивает, словно его оскорбили, очернили. Вытирает руки о штаны. Сплевывает, никак не решаясь поверить в то, что увидел. Показывает мое горло сообщнику, который прерывает свою пляску, подбегает, тоже смотрит на меня, снова склоняется надо мной, распахнутой, неприкрытой. Затем здоровенный камень сваливается на меня с неба и продавливает спину. А потом колючки хлещут меня по лицу.

Лысый вытолкал меня ногами, как бездомного пса. Навзничь падаю в небеса. Его сообщник все еще силится что-то понять, он прихватил мой рюкзак и что-то еще, непонятное. Башмаки скользят по камням. Я стискиваю зубы, чтобы ты не выпала из меня, как косточка, чтобы не потерять тебя, чтобы ты осталась на месте и ничто тебя не задело в твоем убежище. Я сжимаю ноги, живот, челюсти, руки и принимаюсь считать. Один, два, три, четыре… Подошвы хрустят по дороге, а небо тяжело давит на мои красные веки. Крысы что-то обсуждают, я слышу их голоса среди созданной мною ночи. Они разбивают стекло. Оскорбляют какого-то бога или кого-то из предков, краснеющих от стыда. Через несколько минут поганый грузовик уезжает.

Я не двигалась в своей ночи, а день вокруг пробирался мне в уши. Я больше ничего не слышала, мокрые ноги замерзали. Идиотка! Пыталась распознать шорох насекомых в кустах, считала и пересчитывала, подставляла щеку солнцу и проверяла на слух, насколько велик этот мир. Заливалась слезами, поскольку ты шевелилась. Так мы и лежали минуту, или две, или тысячу, приходя в себя. В горле ничего не текло, крови не было. Ты не умерла, ты вцепилась, как клубок шерсти, как рыбка, жизнь, противостоящая Мертвому краю. И за одну минуту надвинулось нечто, напоминающее таинственный мрак: нежная, смягченная оранжевым светом необъятная ночь, напоминающая кровь, стучавшую в ушах. Да, я почувствовала, как меня окатила волна нашего оживания, солнечная и мощная. Солнце подождало, пока я приму решение. Я погрузилась в полудрему, попав в другой мир, без дорог, мир прибытий на место и оправдательных решений. По-моему, ты охраняла