Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

без обиняков, – что тут чрезвычайно запущенный случай. Очевидно, девочка в последнее время находилась в ослабленном состоянии – вот и стала легкой добычей, подхватила витавшую рядом инфекцию. Организм у нее от природы крепкий, это заметно сразу; и если бы за мной послали вовремя, когда симптомы только начали проявляться, малышку было бы можно спасти. Однако няня, по ее же собственным словам, не посмела войти в спальню матери и беспокоить ее после полуночи, чтобы позвать к ребенку… К сожалению, теперь я бессилен.

Я слушал доктора – а перед глазами все расплывалось, как будто во сне. Верная старенькая Ассунта не осмелилась постучаться в дверь спальни своей хозяйки после полуночи, даже когда единственная дочь госпожи тяжело заболела и мучилась! О, я хорошо знал причину этого, чересчур хорошо! Стало быть, в то самое время как Феррари утолял свой чувственный голод восторженными объятиями и долгими романтическими прощаниями, мою девочку оставили тяжко страдать от боли и лихорадки без материнской заботы и утешения. Не то чтобы ее материнская ласка действительно многого стоила… И все же в ту минуту я оказался достаточно глуп, чтобы сокрушаться о том, что не осталось даже слабой искорки доброты и чуткости в сердце этой женщины, на которую я истратил всю силу своей первой и единственной в жизни любви.

Доктор молча смотрел на меня, пока я стоял в глубокой задумчивости, и после паузы снова заговорил.

– Девочка очень хотела вас видеть, – сказал он, – и я убедил графиню послать за вами, хотя она очень не хотела этого делать – боялась, что вы можете подхватить болезнь. Безусловно, всегда есть риск…

– Не думайте, что перед вами трус, месье, – перебил я его, – хотя многие из нас, итальянцев, проявили себя малодушными паникерами во время холеры, особенно по сравнению с неустрашимыми бравыми англичанами. Но исключения все же встречаются…

Доктор учтиво улыбнулся и поклонился.

– Тогда мне нечего больше добавить, кроме одного: лучше бы вам прямо сейчас навестить мою маленькую пациентку. Я вынужден отлучиться на полчаса, но по истечении этого времени непременно вернусь.

– Останьтесь! – взмолился я, схватив его за руку. – Может, есть хоть какая-нибудь надежда?

Он серьезно посмотрел на меня.

– Боюсь, что нет.

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?

– Ничего, разве только укутывать ее потеплее и обеспечить покой, насколько это сейчас в наших силах. Я оставил няне лекарства, они помогут облегчить боль. Когда вернусь, я смогу точнее оценить состояние девочки по возвращении – к тому времени должен наступить кризис.

Через пару минут он вышел из дома, и молоденькая служанка проводила меня в детскую.

– Где графиня? – шепотом спросил я, тихими шагами поднимаясь по лестнице.

– Графиня? – переспросила девушка, удивленно распахивая глаза. – У себя в спальне, ваше сиятельство. Мадам и не думала покидать свою комнату, ведь в доме теперь опасно: она боится заразы.

Я подавил грубое ругательство, уже готовое слететь с языка. А в голове промелькнуло: «Вот еще одно доказательство, что сердца у этой женщины просто нет!»

– Хотите сказать, она ни разу не навестила родную дочь?

– С прошлого вечера? О нет, ни разу, ваше сиятельство!

Встав на цыпочки, я как можно деликатнее открыл дверь и вошел в детскую. Шторы были наполовину задернуты, чтобы яркий солнечный свет не тревожил больную. У маленькой белоснежной постели сидела Ассунта. На ее смуглом лице проступила бледность, оно выглядело застывшим от беспокойного ожидания. Когда я приблизился, няня подняла глаза и тихо забормотала:

– Вот так всегда и бывает. Пресвятая Дева забирает к себе лучших из нас: сначала отец, а потом и дитя; это правильно, это справедливо – пусть на земле остаются худшие.

– Папа! – слабо простонал тоненький голосок, и Стелла приподнялась на смятых подушках; широко распахнутые глаза ее дико блестели, щеки пылали, с полуоткрытых губ срывалось учащенное, прерывистое дыхание.

Потрясенный видом ужасных страданий своей маленькой девочки, я нежно заключил ее в объятия – она слабо улыбнулась и попыталась поцеловать меня. Я прикрыл рукой пересохший ротик и зашептал успокаивающим голосом:

– Стелле надо держаться, надо лежать в кроватке спокойно и тихо. Стелла сейчас ляжет, и боль уймется. Вот так! Уже лучше! – прибавил я, когда дочка послушно опустилась на подушки, не сводя с меня остекленевшего взгляда.

Я смотрел на нее с тоской, опустившись на колени перед кроваткой, наблюдая за тем, как Ассунта смачивает потрескавшиеся губы и делает все возможное, чтобы умерить боль, которую бедная малышка так мужественно переносила; а между тем хриплые вздохи срывались все чаще, звуча все слабее с каждым тихим щелчком секундной стрелки настенных часов.

– Ты мой папа, да? – спросила Стелла, и багровый румянец еще сильнее залил ее лоб и щеки.

Я ничего не ответил – только поцеловал маленькую пылающую ладошку, которую нежно держал в своей руке. Ассунта покачала головой.

– Ах, poverinetta![36] Близится ее час – вот уже и отец померещился. А что, почему бы и нет? Он так сильно любил ее и наверняка придет встретить свою малышку, если только святые позволят.

Тут она благоговейно преклонила колени и начала с еще большим усердием перебирать свои четки. Тем временем Стелла, полуприкрыв глаза, обвила мою шею маленькой ручкой и заговорила, хотя слова и дыхание давались ей со все возрастающим трудом.

– Как болит горлышко, папа! – жалобно простонала она. – Ты можешь сделать так, чтобы стало лучше?

– Если бы это было в моих силах, милая! – прошептал я. – Если бы мне позволили, я забрал бы всю твою боль до последней капли!

Она помолчала с минуту. Потом сказала:

– Ты очень долго не приходил ко мне! А теперь я так разболелась, что даже поиграть с тобой не могу!

Тут слабая тень улыбки отобразилась на кротком лице.

– Посмотри на бедняжку Тото! – слабо вскрикнула Стелла, заметив в изножье постели потрепанную старую куклу в карнавальном наряде клоуна. – Маленький милый Тото! Он думает, что я больше не люблю его, а у меня просто горлышко сильно болит. Дай мне подержать его, папа!

Я выполнил ее просьбу. Она схватила куклу одной рукой, продолжая другой обнимать меня, и прибавила:

– Тото не забывал тебя, папа. Ты привез его мне когда-то из Рима, помнишь? Он тоже любит тебя… но все-таки не настолько сильно, как я!

Ее темные глаза лихорадочно блестели. Внезапно взгляд девочки упал на седую няньку; та по-прежнему стояла на коленях, уткнувшись лицом в ладони.

– Ассунта!

Няня тут же вскинула голову.

– Да, bambinetta![37] – отозвалась она дрогнувшим старческим голосом.

– Зачем же ты плачешь? – спросила Стелла с жалобным удивлением. – Неужели не рада видеть