У смерти шесть причин - Саша Мельцер

Бьерн делает к нему шаг, но француз резко разворачивается и отшатывается в сторону, чтобы тот его не коснулся. Мы не брезгуем, но, может, его тошнит от самого себя?

Вздохнув, я отступаю, когда он пробегает мимо меня и выходит из раздевалки. Бьерн зовет его еще раз, кричит ему вслед, но тот даже не оборачивается, убегая, как клейменный и опозоренный. Мне в глубине души его жаль, но я ненавижу ложь.

Часть пятая. Голос, сорвавшийся на крик

Он стер с тебя позолоту,

и там осталась только ржавчина.

Он смотрит из-под русой челки, которая в желтом искусственном свете отдает рыжиной, и щурится. Юстас стоит напротив, вальяжно засунув руки в карманы и чуть перекатываясь с пятки на носок. В небольшом закутке за большим читальным залом никого нет – сюда редко кто-то заглядывает, куда чаще студенты идут по широкому коридору с другой стороны. Мадлен выглядит бледным, а сердце у него наверняка колотится где-то в горле и спешит вырваться. Внешне он спокоен, но внутри – цунами.

Вдалеке слышен стук каблуков библиотекаря, которая раскладывает по полкам книги, слабо жужжит желтая лампочка, иногда мигая, грозясь погаснуть и оставить нишу в полной темноте.

– Так кем, говоришь, работают твои родители? – Юстас чуть щурится.

Мадлен подается вперед, словно хочет оттолкнуться от подоконника и улизнуть от разговора, но Юстас стоит перед ним монументально и не позволяет прорваться мимо себя.

– Моя мама – владелица виноградников на севере Франции. А у отца своя юридическая фирма.

Юстас искривляет губы в усмешке.

– Да? А мне тут кое-что рассказали…

В коридоре будто становится темнее, а пространство душит. Мадлен прикрывает глаза, чтобы не видеть лицо капитана и избежать соблазна врезать ему, разбив пухлые губы в кровь. В команде никто не смел пойти против него, и Мадлен готов был стать первым. Кулак сжимается, но не поднимается, когда Юстас чуть подается вперед и оказывается в опасной близости. Еще немного, и ударит сам.

– Даже удивительно, каким умным оказался сын проститутки и афериста. Такую легенду вокруг себя построил, что не подкопаешься.

– Какое тебе дело? – Мадлен после долгого молчания подает голос. – Какая разница? Понятия не имею, как ты узнал, но…

– Мне есть дело до всего, что происходит в команде, – угрожающе шипит Юстас. – И ты – не исключение.

Мадлен тихо выдыхает, скользя взглядом по помещению – по стенам, чистому незатоптанному полу, одинокой лампочке под потолком. Он смотрит куда угодно, но не на капитана, который, упиваясь самодовольством, снова сует руки в карманы и отдаляется. Он знает тайну, а значит, получает и власть.

В носу у Мадлена неприятно щиплет, но он не обращает на это внимания, утирает рукавом выступившую на лбу испарину. В помещении холодно, но пробивает ознобом не от этого. От страха быть раскрытым, от страха унижения и публичного позора.

– Что ты хочешь? – его тонкие губы едва шевелятся, когда он говорит.

– За молчание? – уточняет он, делая вид, что не понимает. Он смотрит с театральной наивностью. Но Юстас все знает и готов вознестись от чувства собственного превосходства.

– Да, да, за него! – Мадлен срывается. – Не говори никому, пожалуйста.

Юстас отходит на пару шагов и достает из кармана телефон. Быстро разблокировав его, он открывает что-то и несколько раз нажимает на экран, а затем протягивает телефон Мадлену. Тот, прищурившись, вчитывается в текст. Пост в социальной сети, отложенный на год. Юстас – популярная персона в академии, на него подписаны многие студенты и преподаватели. Будет достаточно одной заметки, чтобы всколыхнуть всю академию и поставить ее на уши.

– Тебе, должно быть, очень нужно и место в команде. Ведь без стипендии у тебя не будет обучения… Не думаю, что парни захотят с тобой играть, если все узнают. И что ты готов сделать за то, чтобы я этот пост не отправлял?

– Что угодно, – шепчет побледневший Мадлен. – Пожалуйста, не делай этого.

Юстас прищуривается снова. Он забавляется. Обычно весело Мадлену, но сейчас нет и намека на это, страх стекает влажными каплями по спине, ладони холодеют и потеют, как при жаре. Проще сразу вылететь из академии, чем каждый раз встречаться с презрительными и осуждающими взглядами.

Пространство погружается в липкую минуту тишины, которая укрывает собой их обоих. Она, словно завеса, прячет их от посторонних глаз и самих себя. Каблуки библиотекаря давно перестают стучать, слышно только, как сердце в груди у Мадлена колотится. Или только так кажется?

– Проси. – Юстас кивает на пол, намекая. – На коленях. Тебе же это очень нужно.

Мадлен выглядит обреченным. С собой он борется недолго, ему нужно всего несколько мгновений, чтобы отлепиться от подоконника, чуть пошатнуться и выпрямиться. Он смотрит себе под ноги и бухается на колени почти с размаха, словно боль от разбитых ног доставит ему особенное удовольствие.

– Пожалуйста, – просит он, не поднимая головы. – Не говори никому.

Юстасу унижения мало. Он, скалясь, выхаживает из стороны в сторону, то и дело поглядывая на Мадлена.

– И ты будешь поддерживать все мои решения в команде? Будешь меня информировать? Станешь моими глазами и ушами?

– Вильгельма тебе не хватает? – Должно звучать с вызовом, но звучит растерянно и почти плаксиво. Мадлен так и не поднимает голову, смотря только на пол. Колени, разбитые, ноют и саднят. На брюках наверняка уже выступила кровь.

– Вильгельм – это другое. Он мне еще пригодится. Ну так что? Или я публикую пост?

– Я сделаю все, как ты скажешь! – Мадлен надрывно повышает голос, а в уголках глаз все-таки собираются слезы. – Только не надо ничего публиковать.

Юстас присаживается на корточки напротив и демонстративно блокирует телефон, а потом сует его в задний карман джинсов.

– Одно неверное движение, и об этом узнают все, – просто говорит он, а потом сплевывает рядом с ногами Мадлена. Совсем рядом, так, что часть слюны почти попадает на брюки. – И не рыпайся. Сын проститутки недостоин большего.

Сет первый

Мы стоим, оглушенные правдой, а в раздевалке слышатся только рваное дыхание Сандре и гул ламп. Я нервно тру щеки, сидя на лавке, они явно краснеют и горят от прилившего жара. В раздевалке не душно, скорее холодно, и меня пробивает внутренняя дрожь. Бьерна будто тоже потряхивает, а Сандре все еще недоуменно озирается.

– Он этого не заслужил, – негромко шепчу я. – Бьерн,