Развод - Сьюзен Таубес

— Очень странно.

— Я не шучу. Он меня поощрял. Надеюсь, ты простишь меня, если я скажу, что твой отец немного невротик. Видишь ли, фрейдисты первого поколения сами толком не прошли терапию. Ему льстило, что я кручу романы. Ему хотелось, чтобы у его жены было поклонников больше, чем у всех прочих женщин.

— А тебе?

— Это было сильнее меня, дорогая, — печально признается Камилла. — Я ходила к лучшим психоаналитикам Будапешта, и они объясняли мне: я кручу романы, чтобы доказать матери, что могу заполучить любого мужчину. В детстве мать говорила мне: ты такая уродина, что ни один мужчина на тебя не польстится, поэтому, разумеется, мне необходимо было заставить каждого мужчину хотеть меня, пусть у меня и был лучший в мире муж. Это была трагедия моей жизни. Ты не представляешь, как я страдала. Я четырнадцать лет ходила к психотерапевтам. Но себя ведь не переделаешь, — вздыхает она. — Люди такие, какие есть. И ты тоже, моя дорогая. Ты жестока к родителям, но это сильнее тебя. Сражаться с собой бесполезно. Так что теперь я живу одна в домике в Нью-Джерси. Ни с кем не встречаюсь, ни с кем не общаюсь, и знаешь что? Впервые в жизни я счастлива! Но расскажи же мне, как ты живешь, — просит она с любопытством. — Я ведь знать не знаю, чем ты занималась с тех пор, как пять лет назад уехала в Европу. Ты ушла от этого скверного человека — твой отец мне об этом сказал. Ты наконец развелась? Ну и слава богу, что все позади. Как ты вообще жила с этим… Но давай не будем об Эзре. Расскажи о себе. Кажется, последний раз мы с тобой разговаривали, когда ты в 1947-м приехала в Будапешт, у тебя тогда на уме была одна метафизика. Помню, как трогательно ты объясняла мне… Знаешь, когда я в 1952-м приехала в Америку, ты стала совсем другой. Невозможно было разговаривать, когда рядом Эзра, а потом и дети. Я так рада, что они учатся в хорошей школе. А мы наконец можем поговорить. Расскажи о себе. Я хочу знать обо всем, что ты делаешь, думаешь, чувствуешь, всё о твоей жизни, работе, мыслях: мне всё это интересно.

— Я пишу роман.

— Моя дочь пишет роман! — торжественно повторяет Камилла. — Замечательно! Он больше о любви или скорее о философии, психологии? Твой отец сказал, что для своей новой книги ты расспрашивала его о семье. Это правда? Я столько всего могу тебе рассказать… Скажи, — застенчиво продолжает она с детским любопытством во взгляде, — у тебя кто-нибудь есть — в смысле, любовник? У тебя есть любовник! — восклицает Камилла.

— Это тайна.

— Замечательно! Это самое важное, моя дорогая. Я никому не скажу, даже не сомневайся. Ты меня с ним познакомишь? Можешь даже не говорить ему, что я твоя мать, — настаивает Камилла, — даже интереснее было бы, если бы ты представила меня как… Нет? — она смеется. — О, я прекрасно тебя понимаю, моя дорогая. Но если вы с ним пойдете в какой-нибудь ресторан и ты сообщишь мне, я могла бы увидеть его так, что он даже и не заметит. Мне так интересно. А впрочем, ты права, моя дорогая. Я так рада, что у тебя наконец настоящий роман. Надеюсь, ты не собираешься за него замуж. Поверь мне, замужество убивает все счастливые отношения. Всему виной досадные бытовые мелочи — он видит на столике твою гребенку, ты видишь, как он стрижет ногти, и прелесть уходит. Вы правильно делаете, что живете отдельно. И делите только радости. Я-то знаю. Мы с Золтаном пять лет были счастливейшими любовниками, но стоило нам пожениться… Даже говорить об этом не хочу. Ему нужна была вторая мамочка, нянька, типичный невротик… впрочем, это неинтересно. У вас с этим молодым человеком идеальные отношения. Вот и продолжайте в том же духе. Даже если он позовет тебя замуж, ну, знаешь, мужчины порой… Не соглашайся. Я так за тебя рада, пожалуй, нам стоит чаще встречаться. Может, ты даже приедешь ко мне в гости. До Нью-Джерси всего час на автобусе. Я живу в доме у озера. Там очень спокойно. Нет, правда, приезжай летом.

* * *

Софи вышла из междугородного автобуса на автовокзале в Мидоу-Лейк и не сразу узнала мать. Софи высматривает ее в припаркованных автомобилях, краем глаза поглядывая на хиппового вида женщину в летнем платье, похожем на дирндль, которая стоит в противоположном конце платформы. Неужели это ее мать? Лицо у ее матери такое, словно ее голову от макушки до подбородка зажали между двумя досками и чуть сдавили. На ней ожерелье в заклепках, словно бы сшитое из нескольких кусков. Женщина расплывается в улыбке от уха до уха. Это ее мать.

— Софи! — радостно кричит мать. — Девочка моя приехала! Я смотрю, как люди выходят из автобуса, и спрашиваю себя: где моя дочь? Где моя дочь? А ты вот она! — Мать без машины. Так волновалась, что побоялась садиться за руль, поясняет она, и они берут такси.

Они входят в дом; зеркало в золоченой раме и антикварный диван бросаются Софи в глаза, точно старая фотография. Знакомая мебель удручающе неуместна в крохотном бунгало с низкими потолками, неуклюжими квадратными окнами, смотрящими на асфальтированное шоссе и безвкусные одноэтажные домики наподобие того, в который они попали, громоздящиеся на лоскутных лужайках. Софи с матерью идут на кухню — здесь работает кондиционер и о прошлом напоминает разве что висящее в рамке на стене стихотворение на венгерском: выведенные изящным детским почерком строки с узорными заглавными буквами — черные, красные, серебристые чернила. Скользнув взглядом по стихотворению, Софи прочла: «Моей дорогой маме на день рождения» — и отошла, не отважившись дочитать.

Они пьют чай.

— Милая Софи, — детским голоском начинает Камилла. — Можно тебя кое о чем спросить? Ты не рассердишься? Потому что мне хочется это понять — и если бы мы с тобой были ближе, наверное, ты объяснила бы мне одну вещь, которая всегда меня в тебе изумляла. Как ты живешь сама с собой? Тебя совсем не мучит совесть?

Старая песня. Софи дослушивает ее до конца и отвечает:

— Ладно, пусть я была ужасным ребенком, но и с родителями мне пришлось нелегко.

— Да у тебя… — ахает Камилла. — У тебя были лучшие в мире родители! — и вновь разражается тирадой.

— Вы развелись… — прерывает Софи материну оду идеальным родителям,