Останемся друзьями - Хейзел Хейс

В следующий раз я увиделась с Джослин после переезда в Лондон. В тот визит она отнеслась ко мне так холодно, что я подумала, не приснилась ли мне наша прошлая встреча в саду. С тех пор она планомерно пользуется всякой возможностью меня оскорбить или поддеть: придирается к внешности, образованию и даже к тому, как я держу столовые приборы. Каждый укол наносится с таким расчетом, чтобы я его почувствовала, а остальные приняли ее слова за шутку. Джослин постоянно вспоминает «других подружек» Тео, и все они, похоже, нравились ей больше меня. Наверняка ко всем ним она в свое время относилась с тем же презрением, что и ко мне. Она даже иногда называет меня их именами, при этом уверяя, будто оговорилась.

Рассудив, что Джослин больше не считает меня достаточно хорошей для Тео, я пыталась доказать обратное: перед встречей с ней всегда особое внимание уделяла своему внешнему виду, подчеркнуто упоминала свои планы и достижения. Однако мои усилия лишь усугубили проблему: меня не раз с неодобрением называли «гламурной», а что касается моих планов, то для Джослин единственными стоящими сферами деятельности считаются медицина, юриспруденция и любая другая, в которой в текущее время работает ее сын. Писать рассказы, говорит она, занятие для школьников.

Однажды я спросила, какие у нее любимые книги и фильмы – хотела напомнить, что все они были кем-то написаны, – но она не читает книг, а фильмы «пишут люди в Голливуде». На том разговор закончился.

Джослин излагает любое свое мнение так, будто это констатация факта, из-за чего с ней совершенно невозможно вести конструктивный диалог.

Зато она души не чает в Тео, звонит ему каждый божий день, требует, чтобы он приносил домой грязные вещи для стирки, и даже срезает корочку с его сэндвичей – в последнее я бы не поверила, если бы не увидела своими глазами. Лично мне ее своеобразное выражение любви кажется несколько удушающим, однако Тео, похоже, все устраивает. Полагаю, мы принимаем ту любовь, к какой привыкли.

Напряжение в наших с ней отношениях достигло точки кипения после семейного ужина в доме тети Тео. Мы сидели перед телевизором и смотрели новости. Начался репортаж о двух женщинах, на которых напали по дороге домой из ночного клуба. У той, что давала интервью, был синяк под глазом и швы на нижней губе, а вторая по-прежнему находилась в больнице в критическом состоянии.

– Парочка грязных лесби, – пробормотала Джослин себе под нос.

Возможно, остальные ее не услышали. Возможно, только сделали вид. Во всяком случае, я не могла пропустить эти слова мимо ушей.

– Что вы сказали, Джослин?

– Ничего, – пробормотала она и приложилась к банке сидра.

Прошло несколько мгновений, репортаж закончился призывом всем свидетелям обратиться в полицию.

– По-моему, ужасно, что на этих женщин напали, – продолжила я, – как вы думаете?

– Господи, – фыркнула Джослин, – не я же на них напала!

Затем она осушила банку и отправилась в кухню за новой. Едва она вышла из комнаты, Тео бросил на меня укоризненный взгляд, как будто это я сказала нечто неправильное.

В тот вечер я осознала вот что: когда мать парня и его девушка не сходятся во мнениях, он всегда встанет на сторону первой. Тео привык к ее выходкам – как к битому пикселю на экране, который перестаешь замечать.

После произошедшего я не пыталась вывести Джослин на чистую воду. Я вела себя безукоризненно вежливо, не давая ей ни единого повода ко мне прицепиться. И ей приходилось отчаянно бороться за малейший шанс, как скалолазу на идеально гладкой стене. В конце концов, думала я, она зайдет слишком далеко, и Тео увидит то, что видела я. А до тех пор я буду проводить с ней как можно меньше времени, чтобы понизить вероятность столкновения.

До сих пор все шло гладко.

Вернувшись на следующий вечер домой после встречи с бабушкой, Тео пребывал в удивительно приподнятом настроении. Он болтал со мной, пока я готовила ужин, рассказывал о симпатичной отдельной комнате Августы в доме престарелых, о милом персонале и о том, как хорошо за ней ухаживают. Я испытала облегчение от того, что все обернулось к лучшему. А затем он объявил, что хочет переехать в ее опустевший дом.

– Да? – Моя рука с ложкой брокколи застыла в воздухе по пути из кастрюли в тарелку.

– Ага. Мама говорит, мы можем въезжать хоть сейчас.

Я была у его бабушки всего раз, на празднике по случаю ее девяностолетия. Она жила в огромном строении с четырьмя спальнями и гигантским садом. Вероятно, оно стоило немалых денег, однако там царил жуткий беспорядок. Дом буквально разваливался на части, и за последние десятилетия его разве что несколько раз мазнули кисточкой. Уйдет куча времени и денег на то, чтобы его расчистить, подлатать и вновь сделать пригодным для жизни, и даже тогда он все еще будет в двух шагах от дома Джослин, что, в сущности, беспокоило меня больше всего.

– Я думала, тебе здесь нравится, – сказала я.

– Нравится, – подтвердил Тео, – но за бабушкин дом мы будем платить вдвое меньше.

– Твоей матери?

– Ну да.

Даже стоя спиной к Тео, я чувствовала его смятение: он пришел радостный, жаждая поделиться хорошей новостью, и ждал, что я тоже обрадуюсь.

– То есть она будет нашей хозяйкой?

– Получается, что так.

Я передала ему тарелку и, сев за стол, начала есть, очень неспешно, чтобы выиграть время и выбрать подходящую линию поведения: все, связанное с его матерью, представляло собой гребаное минное поле, а на этот раз дело осложняли обостренные эмоции и финансовый вопрос.

– Ты уверен, что затея хорошая?

– Почему нет?

– Ну, твоя мама… – Я замолчала, понимая, что нельзя называть ее чокнутой, и перефразировала: – Боюсь, она не вполне осознает все трудности, связанные со сдачей жилья.

– Она не идиотка, – огрызнулся Тео.

– Разумеется, нет! Просто… ей придется отвечать за порядок в доме и чинить сломанное, и, возможно, тебе будет неловко просить об этом собственную мать. Я лишь предупреждаю, что могут возникнуть сложности.

– Бабушка жила там, и все было прекрасно.

– Ну, вообще-то, она часто жаловалась на холод, – напомнила я, – и ей не нужно было то, что нужно нам. Там нет душа. Нет вайфая. Нет кабельного. К тому же в доме полно ее вещей. И других вещей.

Когда почти тридцать лет назад Джослин съехала из дома детства, она оставила свою комнату нетронутой: с одеждой в шкафу и застеленной кроватью. Ее братья тоже все бросили, да и после смерти дедушки никто не разбирал