Двадцать два несчастья – 4 - Данияр Саматович Сугралинов

— Слышь, малыш, — сказал я, сменив тон и неодобрительно глядя на него, — когда взрослые дяди разговаривают, не надо лезть и мешать их серьезным беседам. Ладно?

Лицо клерка пошло пятнами.

— Посиди пока спокойно. Дай поговорю с твоим шефом.

Роман Романыч при моем наезде тоже покрылся мелкими пятнами и лишь беззвучно открывал рот. Но крепился, молчал.

— Зря вы обо мне так думаете. И не понимаю, зачем вы вот это пишете, — покачал я головой. — Вот ваши деньги. Не за всю партию, за часть.

С этими словами я принялся выгружать из рюкзака пухлые пачки наличности.

— Зовите бухгалтера, пусть пересчитывает. За остальное завезу до конца недели.

У всех присутствующих вытянулись лица. Хозяин фирмы покраснел, потом побледнел, потом опять покраснел и надулся. Губы его задрожали.

— Эх, — произнес я тихим, добрым, но укоризненным голосом, — и не стыдно вам честного человека в воровстве подозревать? Можно сказать, практически святого.

Роман Романович Аллилуйев густо покраснел.

— А я вам пгемию напегед дал! — сварливо сообщил он.

— И что? — грустно нахмурился я. — Разве я мог бы обмануть вас? Вот вы бы так поступили?

Судя по глазам, именно так он бы и поступил.

Когда привели бухгалтера, пожилую женщину с фундаментальной прической, и она пересчитала все деньги, тщательно перепроверив купюры на машинке, Роман Романыч подскочил и принялся крепко жать мне руку. На лице его расплылась лучезарная улыбка.

— Спасибо, спасибо! — приговаривал он с придыханием. — Если бы у нас все сотгудники были такими, как вы, наша фигма бы…

Он не смог подобрать слов и осекся.

— Погодите, — прервал я его. — Скажите главное: так что, я прошел испытательный срок или нет?

— Да, вы пгошли! Конечно пгошли! — снова залебезил он. — И более того, мы пгинимаем вас на полную ставку с записью в тгудовой книжке!

— Э нет, — покачал я головой. — Предпочитаю продолжить наше сотрудничество без официального оформления. У меня такая ситуация: я больше не работаю в больнице и сейчас по итогам реорганизации буду получать выплаты. Поэтому все, что начнет приходить мне на карточку, все отчисления в пенсионный фонд и налоговую будут мешать получать причитающееся.

Роман Романыч сперва подмигнул, затем яростно закивал и многозначительно спросил:

— А хотите чаю?

От такой смены настроения мне стало любопытно. Я не привык, уходя, жечь за собой мосты, поэтому снисходительно согласился:

— С удовольствием.

Тем более мне еще нужно было привезти им остаток денег за товар.

Мы прошли в смежный кабинетик, где был небольшой диванчик, пара кресел и столик для отдыха. Клерк-шептун принес нам чай. Я очень надеялся, что он не плюнул в мой стаканчик. Но на всякий случай, когда Роман Романыч отвернулся, ловко поменял два стаканчика местами.

Тем временем хозяин спросил:

— Слушайте, Сеггей Николаевич, откгойте секрет: как вам удалось так быстго и успешно геализовать эти БАДы?

— А что? — вопросом на вопрос ответил я.

— Да они у нас на складах, честно скажу, годами пылятся. Мы не можем пгодать даже двадцать пять пгоцентов. Я уже говогил совету дигектогов, что нужно менять напгавление газвития фигмы, но они ни в какую. Потому что у них поставщики, контакты… Не хотят подумать о газвитии! А нам девать некуда то, что лежит на складах.

Он с надеждой посмотрел на меня:

— Может, вы взялись бы за это? Ну, хоть частично?

Я задумался. С одной стороны, можно было поставить это на поток, и те же бандюки, да и не только они, покупали бы БАДы. Но с другой — зачем оно мне? Если копнуть глубже, к этим БАДам нужна хорошая медицинская исследовательская лаборатория. Чтобы проверять их на качество, на истечение срока годности, на совместимость с другими лекарствами, на реакцию организма на разные компоненты. А это гигантская научная и практическая работа. Комплексная и многолетняя. Никто этим заниматься не будет, да и денег нет. Возьму эти БАДы, продам, а кто-нибудь выпьет сильнодействующее лекарство, а потом этот БАД и двинет кони. И зачем мне, чтобы на меня думали и родня проклинала?

— Спасибо большое за доверие, Роман Романыч, — сказал я, — но, к сожалению, у меня сейчас другие планы. Буду поступать в аспирантуру. Поэтому с вами могу сотрудничать только по совместительству, раз в квартал, не чаще. Но большие партии мы могли бы реализовать. Сейчас клиенты допьют вот эти БАДы, по моим подсчетам, за два–три месяца, как раз пройдет квартал, и мы можем повторить.

Роман Романыч засиял от такой идеи:

— Но вы бы пока что могли геализовать дгугие БАДы? — вкрадчиво спросил он.

— Нет, нет. Сейчас буду полностью сосредоточен на аспирантуре, — ответил я.

— А давайте я пгедложу вам одну вещь? Посмотрите? — Он поднялся и потащил меня к выходу. — Пойдемте на склад…

Для того чтобы попасть на склад, нам сначала пришлось выйти на улицу. После запахов, которые были в офисе-ангаре, я аж задохнулся от свежего воздуха. Но долго радоваться хорошему не пришлось: буквально за поворотом мы свернули к длинному вытянутому зданию, на массивной серой двери которого красовалась табличка «Склад № 3. Доступ ограничен» и желтый запрещающий значок.

Роман Романович пощелкал по цифровому замку, затем приложил карточку. Раздался мягкий щелчок, и он толкнул дверь.

Стоило переступить порог, как включился «умный» свет. Но первое, что на меня обрушилось — это резкие, удушливые, с противными металлическими нотками запахи. К ним примешивался стерильно-въедливый аромат лабораторной чистоты и сладковатый дух пластика. И все это перекрывала мощная вонь реактивов, которая к тому же смешивалась с запахами трав, растертых корней, дрожжей, лактозы и плесени. В общем, что-то среднее между аптекой, демонической котельной и конюшней. Мягко гудела система вентиляции, но она явно не справлялась со всем этим кошмаром.

Поменять здесь все оборудование было бы неплохо. Подумав так, я взглянул на Романа Романовича, но тот сделал вид, что все так и задумано.

Мы прошли по огромным, похожим на морг, коридорам, где под потолком горели ряды ламп. Попетляли между стеллажей из пластика и алюминия, где каждый ярус был подписан, да еще и со штрих-кодами.

На полках, в герметичных контейнерах с силикагелевыми пакетиками стояли белые