Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

Было действительно очень холодно — у Левашова защипало лицо, и он подумал, как, вероятно, глупо выглядит в демисезонной курточке и клетчатой кепке на таком морозе.

Отец Наташи оказался крупным, степенным, мать, напротив, маленькой, кроткой, с еле уловимыми девчоночьими чертами лица.

— Зяблик мой! — обнял Наташу отец.

— Ой, папка! — Наташа прижалась к отцу и заплакала.

— Женя, — представился Левашов родителям.

— Надежда Ивановна.

— Георгий Васильевич.

С трудом уселись в старый «запорожец», с горем пополам тронулись.

— Машина у меня, — сказал Георгий Васильевич, — Наташке ровесница.

Надежда Ивановна и Наташа оживленно шептались на заднем сиденье, потом прижались друг к другу и затихли.

Левашов смотрел на город: заброшенный, безликий, покрытый сплошным черным налетом.

— Шахтная пыль, — заметив взгляд Левашова, пояснил Георгий Васильевич, — так и живем…

Подъехали к старому четырехэтажному дому с осыпающимся фасадом.

В квартире все говорило о крепкой хозяйской руке: и свежевыкрашенный пол, и высокие, отливающие матовой белизной потолки, и добротно пригнанные наличники, и прочие бытовые мелочи. Все носило щемящий отпечаток глубинки, где некуда больше пойти, где дом — это и крепость, и большой зал консерватории, и кинотеатр, и последний приют.

Где уважительно относятся к репродукциям Шишкина и игрушечным страстям Айвазовского, где трехпрограммный приемник на кухне и цветной телевизор в гостиной бережно накрыты мягкими плетеными салфетками, как основные источники радости и информации.

Стол в гостиной был уставлен теми небогатыми закусками, на которое расщедривается короткое северное лето: хрустящими подберезовиками в глиняных плошках, копченым хариусом, резкими и острыми овощными салатами.

— По маленькой с мороза? — предложил Георгий Васильевич. — А потом пельмени из оленины — мать у нас неповторимо их стряпает.

В соседней комнате женщины разбирали подарки. Оттуда то и дело доносилось: «Вы с ума сошли, Наталья!» — «Да ладно тебе, мам…» — «Это же какие деньги!..»

— Ты кем мне будешь, а, Евгений? — спросил Георгий Васильевич.

— Официально — никем, — ответил Левашов.

— Ну, брачного свидетельства я с тебя, положим, и не спрашиваю.

Левашов ответил не сразу. Мгновение он еще думал, какие убедительные слова подобрать для этого человека, и вдруг понял, что в этом доме уважают только простую ясность и искренность чувств.

— Я люблю Наташу.

— Ты уверен, что это всерьез?

— Ближе нее у меня никого нет, — спокойно произнес Левашов. — Никого.

Георгий Васильевич смотрел на Левашова, будто сверяя его слова и мысли на каком-то невидимом детекторе.

— Ты прости меня за этот допрос, у меня ведь тоже ближе нее — никого… — сказал он. — Она дождалась тебя, и слава богу. Береги ее, если сможешь.

Левашов почувствовал, что вот-вот сорвется с нужного тона. Неожиданно вспомнился отец, которого он никогда не видел, да и не знал, существует ли он на белом свете.

«Наверное, существует», — подумал он об отце, как о далеком неодушевленном и теперь совершенно ненужном предмете.

Появились женщины.

— Это тебе, пап. — Наташа положила на стол рубашку, галстук и запонки с золотым отливом.

Георгий Васильевич перебирал подарки, с трудом представляя свое большое, с въевшейся угольной пылью тело в изяществе и блеске непривычных вещей.

— И куда я в этом? — недоуменно спросил он. — На тот свет…

Но, судя по всему, остался доволен.

Надежда Ивановна безостановочно подкладывала Левашову и, если бы не впечатляющие дозы Георгия Васильевича, его бы совсем сморило за столом.

— Много ешь — соответственно пей, — советовал Георгий Васильевич. — Хотя, по-моему, это говорится наоборот…

— По-моему, тоже, — попыталась вмешаться Наташа. — Пап, он и так порой меры не знает…

— Ну и хорошо, — отвечал Георгий Васильевич. — Он же мужик, а не облако в штанах. Будь здоров, Евгений.

И опрокидывал стопку.

— Жора! — возмущалась Надежда Ивановна. — Несешь черт-те что! Что человек о нас подумает?

— Все правильно он подумает. А, Евгений?

— Это верно, — неопределенно отвечал Левашов.

Он любил эти широкие непритязательные застолья, когда много пьют и вкусно едят, а в конце обязательно поют бесконечные и грустные русские песни. Когда все просто и непридуманно, и говорится то, о чем сказано не раз, вспоминаются близкие — живые и давно ушедшие, война, эвакуация, родственники, живущие в далеких городах, прошедшие вечеринки и десятки других житейских дел.

Сам Левашов вращался в совершенно противоположной среде, где в основном говорили о непроходящей роли искусства, политических настроениях, финансовых неудачах, свободомыслии того или иного издания, подробностях недавней премьеры, что всегда раздражало его, вызывая невольную, порой агрессивную реакцию против всей этой претенциозности, лжи и плохо скрываемого ханжества.

Постелили им в Наташиной комнате.

Все здесь было прежним: и письменный стол, и книжные полки, и небольшое трюмо в углу. Только вместо панцирной кровати с никелированными шишечками, прослужившей Наташе долгие годы, сейчас одиноко и неуместно, как любая новая вещь в привычной обстановке, стояла широкая двуспальная тахта.

— Надо же! — развела руками Наташа. — Тахту купили к нашему приезду. Ты обрати внимание, как мастерски расставлены сети.

Левашов разглядывал галерею Наташиных фотографий в аккуратно пригнанных рамочках: Наташеньке два годика, утренник в детском саду, первый класс, восьмой, выпускной вечер.

— А ты ничего была в детстве, — заключил он.

Наташа прислонилась к окну.

За окном было необыкновенно светло от падающего снега.

— Завтра город будет изумительно белым. И мы пойдем в тундру на лыжах. Ты умеешь ходить на лыжах, Левашов? У отца замечательные лыжи на резиновых креплениях. Широкие, крепкие… — Она помолчала. — Они до сих пор ждут: вдруг у меня что-то не заладится, и я вернусь. Отец каждый год обои переклеивает. А я все не возвращаюсь…

Город спал.

Георгий Васильевич и Левашов сидели на кухне. Георгий Васильевич набивал трубку, тщательно приминая табак указательным пальцем.

— Наверное, дико смотрится шахтер с трубкой во рту?

— Нормально, — успокоил Левашов.

Георгий Васильевич с наслаждением затянулся:

— Давно ты работаешь оператором?

— Восемь лет. Сразу после института.

— Ну и как?

— Да, в общем, ничего, — сказал Левашов. — У нас это наследственное: дед был военным корреспондентом, дядя погиб в Иордании… Дайте попробовать.

Он взял трубку, затянулся несколько раз:

— Табак, по-моему, не очень.

— Не очень, — согласился Георгий Васильевич, — где здесь хороший табак достанешь… Наташка говорила: ты был в Афганистане.

— Был.

— Воевал?

— Так… Пару раз попал под раздачу… Георгий Васильевич, почему вы не переедете в Москву? Все-таки единственная дочь…

— Знаешь, Жень, — помедлив, ответил Георгий Васильевич, — сегодня вы побыли дома, завтра посмотрите город, вечером Наташка сбегает к подружкам, а потом вы уедете. И единственные родители вас не удержат. Наверное, охота к перемене мест — это чертовски здорово, когда вся жизнь впереди… Я жил и работал здесь. Здесь моя земля, мое дело… — Он поморщился. — Ну вот: начались сопли в сахаре…

Левашов