Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

С чего все началось? С прободной язвы Михалыча. Недельного обследования, закончившегося последней в его жизни госпитализацией: у Михалыча обнаружили рак легкого, метастазы которого неумолимо разрушали изможденное тело фронтового оператора…

Михалыч умирал в кремлевской больнице. В одноместной палате номенклатуры среднего звена с телефоном, телевизором, кнопкой вызова подчеркнуто вежливых медсестер и вальяжной, многозначительно покашливающей на утренних обходах профессурой.

Словно ни парк за окном, ни солнце в глубинах мироздания, ни дыхание ноябрьского утра, а телефон, телевизор и встроенный шкаф в углу предопределяли начало и конец человеческой жизни.

— Как тебя сюда занесло-то? — изумленно спросил Левашов, присаживаясь на стул у постели Михалыча.

— Студия постаралась… — усмехнулся Михалыч. — Жизнь у меня была так себе… Скотская, откровенно говоря, была жизнь. Зато умираю, как член Политбюро…

— У вас, больных, разговоры о смерти — что-то сродни мазохизму… Умирает он…

— Ладно, Жень, — устало сказал Михалыч, — это врачи всегда считают себя умнее пациентов, хотя последнее как раз наоборот. Все я про себя знаю…

Они замолчали.

Михалыч от усталости, Левашов от попытки бессмысленного утешительства. Что он мог сказать человеку, с которым два года провел бок о бок на войне? Человеку, который знал цену жизни и смерти гораздо лучше его самого.

— Курить-то здесь можно?

— Кури, хрен с тобой, — разрешил Михалыч.

Левашов закурил, открыл фрамугу. В палату потянуло вечерней свежестью.

— Воздух здесь хороший…

— Знаешь, — сказал Михалыч, — я всегда боялся смерти, а сейчас, когда до нее осталось вот-вот, — мне почему-то безразлично… Может, это и есть мудрость, Левашов?.. Жаль, что она приходит в конце — на нее не остается времени…

— Когда тебя выписывают? — неестественным голосом спросил Левашов.

— Думаю, скоро… В принципе я распорядился всеми своими делами. Осталось это… — Михалыч достал из тумбочки четыре бетакамовские кассеты. — Здесь шесть часов материала. Все, что я правдами-неправдами снял в последний год войны. Я отдаю это тебе. Придумай что-нибудь.

— Что?

— В Таджикистане война…

— Знаю, — отвернулся Левашов.

— И все?

— Все.

— Это наша работа, Жень… Таджикистан — следствие всей этой сучьей государственной политики. Мы ушли из Афгана и получили Таджикистан, и неизвестно что получим еще… Россия обязана знать об этой войне. Сними ее, Жень… А идея… Идея придет сама по себе.

— Кому это теперь нужно?

— Не знаю, — глядя в сторону, не сразу ответил Михалыч. — И все-таки сними. Докажи, что мы были правыми…

Михалыча выписали через две недели.

Он знал, что его выписывают умирать, и не собирался цепляться за жизнь, понимая, что ее конец будет еще страшнее, мучительнее для него и невыносимее для окружающих. Ироничный, часто безрассудный, подвластный эмоциям — он впервые в жизни запрограммировал себя на конкретную задачу. И решение этой задачи стало единственным делом его жизни, которое он исполнил с несвойственной ему строгой, механической и уже отрешенной последовательностью.

Дома, поддерживаемый женой, он прошел в кабинет, лег на диван и, укрыв ноги пледом, бесстрастным непререкаемым голосом продиктовал необходимые распоряжения. Затем выпил два стакана крепкого чая с лимоном, выкурил трубку хорошего табака и, зная наверняка, что этого нет в холодильнике, попросил жену сходить на рынок за домашним творогом.

— Какой творог, Юрочка? — испуганно спросила жена — в доме никогда не держали творога. — Странно, ей-богу…

— Домашний, — ворчливо отвечал Михалыч. — Человек хочет творога. Что тут странного?

Жена ушла, доверившись его привычно-ворчливым интонациям, капризному, присущему больным желанию чего-то необычного. До рынка было пятнадцать минут ходьбы, она шла и думала о том, как непредсказуемо меняются человеческие привычки: он, никогда не любивший молочного, вдруг настойчиво потребовал творог, и теперь каждый день она будет с утра бежать на рынок за домашними творогом и сметаной, пока…

Она понимала, что это «пока» наступит скоро, очень скоро. Что уже ничего изменить и предпринять невозможно, и сейчас все подчинено одному: сделать его уход наименее болезненным, сохранить иллюзию прежней, когда-то счастливой жизни…

Она слишком долго надеялась на чудо, профессоров и новейшие технологии «кремлевки», моталась по деревням в поисках народных целительниц, отпаивала его травами по их рецептам, а он таял и таял на глазах…

Перед уходом он попросил жену присесть и долго держал ее ладонь в своей руке, смотрел выцветшими глазами, словно запоминая давно знакомые черты лица… В глазах стояли слезы.

А она сидела на краю его постели и с ужасом думала только о том, что и это теперь тоже «пока»…

— Ладно, иди, — отпуская ее руку, наконец сказал он своим вечно недовольным тоном, — а то ты меня без творога оставишь…

Жена ушла, обманутая его будничным голосом, незамысловатой полудетской ложью… На войне это называется тактикой отвлечения противника. Простейший тактический ход…

Что отняла у него война? Друзей, силы, годы… Что он обрел на войне? Друзей, силы, умение принять единственно верное решение, мудрость потерь, трофейный браунинг, лежавший в ящике письменного стола, и отдельно, россыпью патроны к нему, о которых никто не знал…

Он с трудом поднялся, включил видеомагнитофон, достал браунинг, снарядил обойму и, вернувшись к дивану, долго, не отрываясь, смотрел на экран. Потом зачем-то перекрестился, передернул затворную раму и выстрелил в висок, исполнив свою последнюю работу на земле так же спокойно и достойно, как и все, что когда-либо делал.

Михалыч умер, а на экране телевизора продолжали плыть бурые вершины афганских гор, от которых все дальше и дальше, отстреливаясь тепловыми ракетами, уходил к границе вертолетный полк. И в треске радиосвязи, пренебрегая кодовыми обозначениями, со всех «бортов» неслись в эфир еще растерянные, еще не верящие, но уже обезумевшие от счастья голоса:

— Уходим, ребята! Уходим!..

— Значит, деньги, Евгений Иванович, суточные и командировочные получите в бухгалтерии, а камеру, кассеты и все остальное вам привезут домой. Ну что ж, давайте прощаться…

Они одновременно встали из-за стола.

— Вы поаккуратней там… — Директор выдавил легкое подобие улыбки. — Все-таки мы в вас большие деньги вложили…

Собственно, он был неплохой мужик — директор компании «Пирамида», и эта дурацкая вырвавшаяся шутка была лишь следствием его состояния. Ему доводилось финансировать военные экспедиции, но предыдущие войны разыгрывались статистами и пиротехниками в ближайших лесах Подмосковья, а эта война действительно существовала в далекой, неизвестной, но от того не менее опасной реальности. И на эту войну сейчас уезжал Левашов, а он, директор, оставался в просторном офисе с черными полированными столами, селекторной связью и хорошенькой секретаршей за дверью. И потому он чувствовал себе скованно и неловко, как-то не по-мужски, что ли.

— Все будет нормально, Валерий Андреевич, — успокоил Левашов. — Мы сделаем замечательную картину. Кассовую…

— Это вы напрасно, — смутился директор. — Не хлебом единым, как