Солнце смерти - Пантелис Превелакис

Мы приближались к большому источнику, у которого кто-то поставил хижину и устроил нечто наподобие таверны. Резкие звуки маленькой лиры донеслись до нашего слуха.

– Кто это в пост пирушку устроил? – сказала тетя. – Ах, должно быть, новобранцы, отправляющиеся в учебный лагерь.

Молодые парни, собравшиеся под белой шелковицей, пели и плясали под звуки лиры. Они ушли из дому на рассвете и ожидали у источника грузовик, который должен был приехать за ними. Вначале они попивали цикудью, а затем стали танцевать.

– Эх, бедняги! – воскликнула тетя. – Прощаются с деревней.

Их было около дюжины, все – как весенние цветы. Чернявый парень вел за собой вереницу танцующих и задавал тон, прыгая то на свету, то в тени, отбрасываемой листвой, словно день состязался с ночью.

– Сколько парней уходит! А сколько вернется назад? – тихо сказала тетя. – Добрый день, мужчинки!

– Добрый день, матушка!

– Можно и я тоже стану в хвосте? (Она имела в виду в конце вереницы танцующих.)

– В голове становись! – ответил чернявый и поставил тетю справа от себя.

Лирник стал водить смычком быстрее, заиграл мантинаду[34]:

– Юноши, девушки, будьте здоровы! Уж день угасает…

– …уж день угасает, уж день угасает…

запели все вместе хором, повторяя припев.

– …Смерть наши дни потихоньку считает…

– …потихоньку считает, потихоньку считает.

– Ну же, в пляс, и время пусть летит!

Черная земля нас поглотит!

Тетя вертелась, держась снизу за платок, вздрагивая и изгибаясь телом. Парни окружили ее и стали хлопать в ладоши. Тетя плакала и смеялась:

По земле мы все ступаем,

Будем в ней – не забываем.

Что ж – топчи ее ногами!

И уважь ее пинками!

С этими словами она ударяла каблуком землю, однако без гнева или укора. «Доля моя мне известна, но унывать я не стану», – словно желала сказать она.

Этим миром, где мы пребываем, другие владели –

Давшие нам его, другие его ожидают…

– Прощайте, молодцы! Доброго вам пути! Да хранит вас Бог!

С этими словами тетя взмахнула обеими руками и отступила назад, собираясь уходить вместе со мной.

– Скажут, что я с ума сошла! – сказала она, повернувшись ко мне. – Больно мне за их молодость… А теперь куда нам?

– Разве ты не сказала, что мы выйдем подышать весенними запахами?

– Да! Да, конечно!.. Человек все спрашивает: «Что мне сейчас нужно делать? Какое ярмо ожидает меня?». И все забывает горемыка подышать запахами… Иди-ка сюда, сюда вот, чтобы ветер дул нам в лицо!

Она вбирала в себя воздух, ноздри ее вздрагивали, а глаза были закрыты. Губы, ноздри, глаза, уши – все это было у нее на лице больше, чем обычно. Словно Бог дал ей это, чтобы она насладилась вдоволь его Творением.

– Ах, сынок, дыши и ты, вбирай в себя все полной грудью – так, чтобы ребра затрещали… Ах, не могу насытиться! Не могу!

Она шла, зажмурив глаза, словно желая забыть, где находится, окунуться в источник ароматов.

– Тетушка! Это – самый прекрасный наш день! Я запомню его на всю жизнь!

– Ах, если бы ты всегда был рядом: больше мне ничего не нужно!

– Разве я не буду рядом, если ты будешь помнить обо мне?

Мы быстро прошли по полю, на котором взошла пшеница. Ветер сгибал колосья, и те волновались с журчащим напевом.

– Знаешь что? – сказала тетя. – Мы забыли захватить с собой хлебушка.

– Не беда, – ответил я. – Теперь ведь пост.

– Как раз пост и делает хлеб вкуснее… Вернемся домой: я проголодалась.

– У тебя от пляски голод разыгрался! – сказал я, поддразнивая ее.

– Думаешь? А мне кажется, что плясала я оттого, что изголодалась. Я вся горела, когда начала плясать, да и сейчас еще горю!.. Что-то со мной случилось, Йоргакис!

– Вот как? Это весна на тебя подействовала.

– Может быть, ты прав. У нынешней Весны глаза самые большие из всех весен, которые я видела. Словно желают поглотить тебя!

Вечером того же дня, после ужина, мы вышли посидеть во дворе. Тетя имела обыкновение мыть руки после еды и смачивать себе лоб. Когда она уселась и приготовилась нюхать табак, лицо у нее сияло, как и утром.

– Сколько тебе лет, тетя?

– Пятидесяти еще не исполнилось.

– Ты – как девочка.

– Это я от юности своей беру. Утром увидела я дуб, рядом с которым рос маленький кипарис, и сказала: «Вот старая Русаки со своим племянником!». Тот, кто посадил их рядом, познал боль сиротства… Но приходит дровосек и разлучает их…

– Таких убивать надо! – гневно воскликнул я.

– Зимой, когда огонь от старого дуба грел тебя, ты о его смерти не думал. А он трещал в пламени, принося тебе удовольствие…

Некоторое время мы молчали. Нарушила тишину тетя.

– Ты любишь деревья, Йоргакис? – спросила она. – Какое дерево больше всего?

– Больше всего – маслину, – ответил я.

– И я – больше всего маслину… Когда я умру, посади у меня на могиле маслину, чтобы она вобрала меня всю своими корнями. А из масла плодов, которые будет давать она каждый год, зажигай в память обо мне лампадку.

– Ты живи, а как устроить твою могилу, когда придет время, я и сам знаю.

– Вот как? – удивилась она. – Только не забудь про маслину! Если я буду знать, что от косточек моих будет гореть огонек, смерть мне не страшна.

– Для тебя я буду зажигать целый многосвечник! Знаешь ли ты, что ты для меня значишь?

– Боже упаси! Только огонек, да и тот – от плода, который вырастет из меня. Неужели ты хочешь смутить душу мою? Ты ведь знаешь, как мы жили!

Она имела в виду нашу бедную жизнь, в которой нам не удалось приобрести ни одной лишней крошки, кроме самого необходимого.

В глазах у меня затуманилось. Еще немного, и я бы расплакался. Чтобы придать мыслям другое направление, я сказал:

– Когда будет Пасха, тетя?

Я ожидал, что она станет считать на пальцах, однако тетя ответила, не делая подсчета:

– Завтра – восьмое, сынок. Сегодня – Лазарева суббота… Почему ты спрашиваешь?

– Чтобы знать. Я слышал, что в Страстную седмицу убийство не совершается.

– Убийств? Даже ласточка не мастерит себе гнездо. Это ведь Страстная седмица!

– А войну тоже приостанавливают, тетя?

– Как же не приостанавливают? Христиане ведь воюют…

Я услышал, как кто-то порывисто открыл верхнюю часть ворот и