Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

и ненавидели. А Машенька любила парня с гитарой, который ни разу ее не тронул. Она придумала себе его. Милого и доброго, который старался им помочь. Только он не помог. Он продолжал смотреть и петь свои дурацкие песни, пока Пашка, Хилый, Вояка, Буржуй и кто-то там еще заставляют двух девушек скулить от бессилия. Иногда, когда все выбирались на свежий воздух, Дубров подсаживался и протягивал стакан с водкой и говорил, что это поможет. И они пили.

Машенька села на кровать. Сетка под ней скрипнула. Матрас выбросили. Конечно, выбросили. Сколько всего он в себя впитал. Слез, пота, крови, спермы. Все соленое.

Она долго не понимала, почему не смогла работать в детском саду. Дети ей нравились, они ее любили. Но теперь, лежа на старой сетке, она поняла, что не могла смотреть в глаза женам Пашки, Хилого, Вояки, Буржуя и кого-то еще. Не могла улыбаться им, когда они забирали домой своих ангелочков, не могла слушать их разговоры друг с другом о своих мужьях. Об их совместных выходных где-нибудь за городом, на речке, на море. Однажды за сыном пришел Буржуй. Машенька его не помнила, но он ее узнал. И побледнел, и спрятал глаза, рявкнул на сына, чтобы меньше копался. Машенька не знала почему, но чувствовала, что больше не может. И уволилась. Работать с полуглухими стариками ей нравилось больше. Они едва могли ее запомнить. И уж точно не прятали глаза. Как и другие части своих немощных тел.

Машенька попробовала молиться. Но молитва не шла. Отец Сергий говорил, что молитва – это не просто обращение к Богу. Молитва – это внутреннее состояние. И пребывание в молитве – то, к чему мы должны стремиться. Благословлять врагов наших, прощать должникам нашим, молиться об обижающих нас. Бред. Машенька протянула руку и нащупала рядом с кроватью тумбу. Тоже железную. Пашка говорил, что в армии только такие, чтобы мыши не погрызли то, что внутри припрятано из дома. В этой тумбочке оказался вскрытый сейф. Пустой. На тумбочке пластиковая бутылка. Машенька открутила крышку, и на нее пахнуло спиртом. Она отхлебнула и закашлялась. Спирт обжег горло. В бутылке двести грамм. Этого хватит, чтобы Машенька уснула. Она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула и опрокинула бутылку. Сделала из горла воронку, чтобы мерзкий вкус не касался языка. Голова закружилась, и она легла, подложив руки под щеку. Привычка из детства.

– Как-то ехал я перед Рождеством, – запела она хриплым голосом. – Погонял коня гужевым хлыстом…

Послышался грохот. Что-то тяжелое упало и ударило в дверь подвала. «Балка», – подумала Машенька и продолжила петь. Она вспомнила эту песню. Строчку за строчкой. И тот вечер перед Рождеством. Тогда она не отмечала. Не верила. А Дубров все пел и пел эту песню. И друзья подпевали. И крестик на его раскрытой и распаренной груди колебался в такт аккордам.

Сердце забилось быстрее. Хотелось спать. Но Машенька била себя по щеке. Небольно. Едва касаясь. На сильный удар уже не было сил.

– Господи, помоги, – хрипела она. – Одолели меня враги. Николай-угодник, защити. Доконали черти…

Снова стук и скрежет. «Как хорошо горит, – подумала Машенька. – Красиво, наверное, на восходе горят дома. Особенно красивые хорошо горят».

– Сохрани, крещусь, Богородица. – Машенька перекрестилась, подумала, что перекрестилась. – Когда назад помчусь, как распогодится, Гальке постучу в окно.

Ее подругу звали Галя. И она сейчас управляет клинингом в комплексе Дуброва. И организует досуг. Из местных, наверняка. Ходили слухи, что мало кто против заработать сверху, но это всего лишь слухи. Нельзя верить слухам. Про Машеньку ведь говорили, что она влюблена в священника. Но ведь не было такого. Он просто был лучом надежды. Вдруг появился, и Машенька очнулась. Где он сейчас? Видит ли, как полыхает? Едва ли из Богданова можно увидеть эти места. Но в предрассветной черноте все, что не черное, то яркое-яркое. Ярче самого солнца.

– Из ковша хлебну вина, Гальку обниму, и пойдем мы спать. – Она закашлялась. – Завтра ж… мне в мороз… мчаться вновь домой… Помоги Христос…

У Дуброва на шее на простой веревке висел крестик. Он был гладким. На нем не было распятого Христа. Вот что привлекло тогда внимание Маши. «Куда же делся Христос с его крестика?» – думала тогда она, глядя из-под тяжелого Пашки на парня с гитарой. Он должен был, как Пашка, как Буржуй, как все они, тоже вгонять себя в нее. Тогда она могла бы его простить. Как простила их всех. Теперь не может.

– Господи, помоги, одолели меня эти враги…

Дым заполнял подвал. Она хотела подумать о маме и о бабушке, скоро они окажутся вместе. И целую вечность вместе? Что говорил про это отец Сергий? Что он говорил о вечности? С кем мы проводим эту вечность? С теми, с кем были при жизни? Машенька снова закашлялась. И стало вдруг светло. Дым осветил комнату. Стол остался там же, где и был. На столе бутылка, стаканы, пять или шесть, какая-то закуска на газете. «Спид Инфо». На обложке фотография инопланетянина и заголовок «А вы верите в НЛО?». Лисава считала, что эта газета разрушает остатки мозгов в человеке, и не раз ходила к ларьку «Союзпечати», чтобы попросить не закупать ее. Но ей отвечали, что газета эта – товар ходовой и лишать население единственной радости они не намерены. За столом с гитарой сидел Дубров. В рубашке в клетку, расстегнутой до середины груди, с крестом без распятия. К губам его прилипла тлеющая сигарета, между бровей образовалась складка. Он старается, играет до кровавых мозолей на гитаре, оклеенной изображениями голых женщин, на пальцах правой руки коряво синим написано «ВОВА». Потом он избавился от татуировок. Как-то сказал Машеньке, что татуировки оскверняют не только тело, но и душу. Машеньке понравилось.

Дубров поднял на нее взгляд. В глазах застыли слезы. От дыма, не от жалости к ней, она знала. Он смахнул их своей правой рукой с буквами В, О, В, А и продолжил смотреть. На нее, лежащую на сетчатой кровати, схватившуюся пальцами за край соленого матраса, прикусив губы, чтобы не закричать, не доставить такого удовольствия ни Пашке, ни кому-то другому. И смотреть на Дуброва помогало. Она держалась за него. Какое-то подобие нормальности. Ведь, пока он пел, казалось, что все еще может наладиться. Не весь мир почернел. Не весь мир кровожаден. Не весь мир разрушен. Ее мир еще может возродиться. Но жизнь кончилась. В этом подвале двадцать лет назад. Ее место заняла оболочка. А душа ушла. Куда? К Отцу Небесному? Или растворилась в черноте небытия.

Машенька глубоко дышала, хотелось спать. Сложить руки под щеку, закрыть глаза, не смотреть на Дуброва с гитарой и только слушать.

– Николай-угодник, защити, доконали черти, мать их ети.