Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

– Вы были утром в соборе? – спросила одна.

– Чудесная месса, – ответила вторая. – Хотя я ни слова не поняла.

– Не вините себя, большую часть службы даже в нашей церкви я не понимаю. Но тут все зависит от священника. Я встречала одного из какого-то движения, выступающего против церковнославянского языка. Какие были службы! Пролетали как одно мгновение. А потом его перевели в другую епархию. Уж не знаю, чем он не угодил. И я перестала ходить. Изредка захаживаю свечку поставить.

– Я тоже, к сожалению, не часто бываю. Хотя сейчас завершилась реставрация Успенского собора в Веркольском монастыре. Ох, чего только не пережил этот монастырь. И ремонт начали, я еще девчонкой была. Ездили с родителями каждый год. Дивное место.

– За окончание стройки. – Они стукнулись бокалами. – Сколько я со своим ремонтом натерпелась, не приведи господь.

– Их стройка тянулась чуть не тридцать лет!

– Да уж точно не приведи господь.

– Пока нового настоятеля не назначили.

– Я тоже, пока прораба не сменила, не закончила бы свои шестьдесят квадратов.

– Не знаю, зависит ли в таких делах что-то от настоятеля.

– Конечно зависит. Хороший управленец может любое предприятие поднять. В бизнесе для этого существуют кризисные менеджеры. Вот и ваш настоятель, наверно, из таких.

– Наверно. Правда, ему пожертвовали прилично. И тайно. – Она понизила голос. – Стыдно признаться, я его ни разу не видела. Хотя слышала столько всего.

– И что же вы слышали?

– Ой, вы не подумайте, это не сплетни. Наоборот даже.

– Ну что же? Что?

– Он воскресил девочку.

– Да вы что!

– Лет пятнадцать назад все архангельские СМИ писали, что монах из Веркольского монастыря исцелил больного ребенка.

– Ну, таких случаев в истории полно.

– Да. Только наша девочка уже умерла и минут двадцать как была мертвая, а он почитал над ней, и она ожила.

– Не может быть.

– И я думаю, что не может. Но людям нужно было чудо. Особенно тогда. Вспомните, какое время тогда было.

– Вы правы.

– И потянулись паломники к тому монастырю, сирые и убогие. Но чудес больше не было. Кто-то, может, силой мысли и исцелялся, плацебо никто не отменял.

– Вот вы рассказываете, а у меня мурашки, и на душе теплее. Чем это не чудо?

– Говорили, монах тот от паломников в скиту в тундре прятался несколько лет.

– А может, отмаливал нас всех.

– Дай Бог ему здоровья. – Звон бокалов.

И они сменили тему. Говорили о работе, о бывших и нынешних мужьях, о детях, о рецептах засолки огурцов. И ни словом больше не обмолвились о Божьем чуде. Будто и вовсе не было у них этого разговора.

Но только он больше не мог спокойно читать свою книгу, кажется, то был Васкес, попивая херес и изредка созерцая прохожих. Нет. Все его существо будто стало наэлектризованным. И мысли яркими всполохами возникали в голове. Он должен узнать об этом монахе. Заложив салфеткой страницу, он расплатился за недопитый херес, задел стул одной из дам за соседним столиком, и даже не извинился, нахал, и поспешил домой, к компьютеру. Пользоваться интернетом на смартфоне где и когда вздумается он отучил себя давно.

Почти шесть месяцев ушло на то, чтобы оформить проездные документы, спланировать маршрут, уладить все дела, которых хоть было и немного, были они важны для него, перенести или отменить встречи, найти себе замену в университете на тот небольшой срок, что он планировал провести в Архангельске. И вот в декабре, хотя меньше всего ему бы хотелось быть на Русском Севере зимой, он оказался в келье на прохудившемся скрипучем диване под тонким пледом. Батареи чуть теплые, пришлось укрыться курткой.

Тонкий звон колокольчика то приближался, то отдалялся. Он не сразу понял, что это будильщик возвещает подъем. В монастыре просыпаются в пять. За окном темно, только редкие окна соседних строений освещают ночниками. И он включил настольную лампу, вгляделся подслеповато в листок с расписанием – через полчаса полунощница. Может, повезет, и еще до литургии он успеет встретиться с настоятелем.

Полунощницу и утреню служили в Казанском храме. Едва он вошел, как тепло от свечей и мужских тел погрузили его в полудрему, в которой он пребывал до конца службы, крестясь и кланяясь вместе со всеми. После отыскал отца Никодима, чьи карманы стали еще тяжелее.

– Отец Иоанн сегодня у себя, – махал он руками. – Каждую зиму хворает. Вы идите в трапезную, там для вас завтрак приготовили. А потом послушание получите.

– Послушание?

– Отец Иоанн так велел.

В трапезной было теплее, чем в любом другом помещении монастырского подворья. Он даже снял пуховик и не вздрогнул. Его и еще троих трудников кормили овсяной кашей на молоке, хлебом и сладким чаем. Ели в тишине, некому было читать жития для трудников. Он съел все. Отказ от ужина дал о себе знать на утрене.

После завтрака ему вместе с остальными трудниками поручено было работать в коровнике. Никакой грязной работы ему, в отличие от других, делать не надо было, только процедить и разлить молоко по емкостям. И, хотя запах в теплом сарае стоял такой, что глаза слезились, все-таки ему радостно было от работы. Тело соскучилось по труду. По нагрузке, к которой за последние десять лет активных тренировок он привык так, что ни дня не мог без того, чтобы не пробежать или проехать на велосипеде пару десятков километров.

Божественная литургия, обед с братией, но без отца Иоанна, снова послушания в коровнике, вечерня, ужин, за которым читалось житие иеросхимонаха Михаила. В нем говорилось о безмолвии. О внешнем молчании, подобном замкнутому сосуду с ядом, который стоит тряхнуть, как он отравит всех вокруг, и внутреннем безмолвии, которое бывает от чистоты сердца.

После трапезы снова он спросил старика с карманами, когда сможет добиться аудиенции настоятеля.

– Не сегодня и не завтра, голубчик.

– А когда?

– На все воля Божья, – отмахнулся монах. – Молись.

По одному и тому же расписанию прошли три дня, в которые старый отец Никодим только и говорил, что не сегодня, что сегодня отец Иоанн слаб и никого не принимает. В часы досуга, которых оказалось достаточно, он гулял по лесу, вдыхал воздух, которого не вдыхал двадцать с лишним лет. Пусть не жил он в тундре, но родился и вырос среди вековых деревьев средней полосы России. Как же он скучал по ним.

В одну из таких прогулок он набрел на часовню. В ней когда-то находились мощи святого отрока Артемия, пока они не были навеки утеряны. В раме из живых роз на город смотрел мальчик с крестом в руке, а с неба – Спаситель. Желтые лепестки оттеняли золотое небо на