Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

Глава 14

Последнее письмо

Никогда не любил дневников. Хотя люблю дневник Шмемана, который вы мне подарили на выпуск.

Мой путь здесь заканчивается. Говорят, что это всегда чувствуется. Дуновением ли ветра, шепотом ли Ангела, но мы знаем, когда конец. Пройдя земную жизнь до половины, Данте не мог этого знать. Но я знаю, что отца Сергия уже нет. А письмо вам дойдет. Последнее. Теперь вы знаете всю историю.

Странное место этот Богданов. Красивое, но такое пугающее. Как только меня сюда сослали (будем честны), я понял, что оно и станет моим последним пристанищем. Но, как и положено священнику, я делал то, что должен делать. Свою работу. И в какой-то момент даже подумал, что дуновения этого не было. Мне просто показалось. А потом этот тайник открыл не только тайны места, но и мне открыл собственную душу, как будто я совсем себя не знал. А я не знал. Не знал, что я трус. Не знал, что подлец и лицемер. Я должен был вступиться за вас и за других тогда. Как должен был вступиться здесь за Машеньку (познакомил бы вас, но, боюсь, это невозможно уже), Полину и других детей, Матвея, Андрея. За многих. Люди приняли меня, а я все же смотрел на них как на NPC. В конце концов сам стал таким. А главными стали Дубров и Котовский. И вроде я должен про них рассказать, но, кажется, о них еще расскажут.

Мне хотелось быть идеальным для Него. С самого детства. Я ведь чувствовал. Я ведь слышал зов. Но пришла Вика. Вы говорили, что настоящий священник должен быть близок к народу. Монах не может понять проблем простых людей. Я бы не смог говорить с прихожанами на одном языке. Все-таки думаю, что смог бы. И не стоило сворачивать с пути. Стоило усмирить плоть. Смириться. Покаяться и принять обеты. Сколь многого я мог достичь. Но не это ли свобода? Свобода разных дорог. Разве не об этом я рассуждаю? Разве не верю я в свободу выбора. Он дал мне разные пути – быть подвижником или мирянином. Я мог быть кем угодно. В этом и есть моя свобода. Свобода – выбирать и справляться с последствиями выбора. Но я не справляюсь. И потому мой путь обрывается.

Кто знает, увидимся ли мы там? Здесь не увидимся. Я не увижу больше Вику, маму, Ксан Ксаныча. Но может, еще отмолю.

Прощайте, отец А.

Храни Вас Господь.

Глава 15

Отец Иоанн

По белой дороге скрипел шиповкой автомобиль. За рулем мужчина неопределенного возраста. Ему могло быть как сорок, так и шестьдесят. Он торопился приехать до темноты, которая в декабре здесь наступает рано. Застрять, а он не был уверен в надежности арендованного китайского внедорожника, – значит умереть. Зимой в Верколу немного охотников путешествовать.

Он поглядывал в зеркало заднего вида в надежде увидеть свет чужих фар, знать, что он не один, что он правильно едет. Но он был один.

Мужчина проделал долгий путь. И, несмотря на моложавость и крепкий вид, он устал. И мечтал поскорее сделать дело, за которым ему пришлось преодолеть несколько тысяч километров. А именно встретиться с отцом Иоанном, про которого доходили слухи до самого Кадиса, где он счастливо поживал последние двадцать лет, отчего его кожа, бледная от природы, приобрела розовато-золотистый оттенок. Испанское солнце хотя и истончало ее, складывая в разные узоры, все же давало взамен блеск, который свойствен только молодым, каким давно не являлся мужчина.

Когда он наконец остановился в монастырском подворье, абсолютно безлюдном, в голове мелькнула мысль вернуться, снова переехать замерзшую Пинегу, переночевать в Верколе и утром отправиться в обратный путь. Но только он вдохнул морозный воздух, глянул на подсвеченный Артемиевский храм, в котором вовсю шла всенощная, как робость, обычно не свойственная ему, а тут вдруг захватившая, отступила. Он там, где должен быть.

Перекрестившись скорее по долгу, нежели по желанию сердца, он вошел в теплый храм. Читали девятый час.

– Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.

Мужчина поклонился.

– Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.

Мужчина поклонился второй раз. По спине уже текли струйки пота. Он купил самый внушительный пуховик для поездки, в таких альпинисты поднимаются на горы.

– Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков, аминь.

В третий раз не стал кланяться, хотел рассмотреть священника. Маленький, кругленький, с окладистой бородой, но слабым голосом. Не мог такой быть отцом Иоанном.

Он спросил после службы у рядом стоявшего монаха.

– Приболел настоятель, служит у себя.

– А мне бы его повидать, – как можно мягче попросил мужчина.

– Сегодня никак, завтра приходите.

– Куда же мне идти?

Монах посмотрел на него с жалостью, остановил проходившего мимо старичка с оттопыренными карманами, что-то шепнул ему на ухо, тот быстро глянул на гостя, шепнул что-то в ответ, а потом сказал:

– Ну что ж, идемте.

И повел старик его через двор к дальнему двухэтажному строению. Объяснил, что зимой трудников не так много и кельи свободные есть, что трапезничать можно с братией, но мужчина отказался, уверил, что не голоден, старик пожал плечами, звякнул карманами.

В келье, которая была, по сути, обычной комнатой, стоял диван, стол у окна, шкаф с перекошенной дверцей, стул и умывальник. Старик, отец Никодим, выдал чистое постельное, листочек с расписанием дня и Евангелие, показал, где душевая с туалетом, и удалился, гремя на ходу своими набитыми карманами.

Мужчина сел на диван, тот под ним скрипнул, и расплакался. И устыдился своих слез. Потому что вызваны они были не усталостью или скорбью по болезни настоятеля, а тем, как сильно он хотел оказаться в Кадисе, в своей солнечной квартирке, из окон которой сквозь старинные жалюзи виднелась площадь Сан-Антонио, поужинать свежей треской, которая нет-нет да и заплывает в сети местных рыбаков, потом взять книгу из тех, что читают в книжном клубе, куда он ходит уже шесть лет, в любимом кафе заказать бутылочку хереса и наслаждаться неспешным вечером, изредка отрывая взгляд от страниц, чтобы посмотреть на людей вокруг.

Об отце Иоанне он узнал в один из таких теплых и красивых вечеров. За соседним столиком в La Clandestina, куда ему пришлось сесть, потому что в любимом Calle de la Palma не было свободных, он услышал разговор двух подруг. По их загару и выбору игристого вина можно было предположить, что это последний день их двухнедельного отпуска, и что одной из них предстоит вернуться в