Снежные дни сквозь года - Дарья Трайден

она хочет как лучше, а получается наоборот. Факт тот, что реакция была отрицательная, то есть пока туберкулеза у Леночки нет, но чем ее поправить, не пойму. Вчера купила ей панамку голубую, но она ей совершенно не идет, не знаю, почему. Видно, виноват не только цвет, но и фасон. Мне хочется знать, какой же гарнитур ты ей купила, какой цвет, есть ли шапочка, или только кофточка и штанишки. Лелечка очень ждет свою тетю. Как мама скажет, что идет тетя, то Лелечка поднимается со своей колыски, встает на колени и делает ладошки, а тебя нет, не появляешься. Тогда она пальчиком показывает на двери, плачет. Я все думаю, как она тебя будет встречать, когда ты вернешься с Минска. Ксенечка, ты беспокоишься за сдачу экзаменов но мне кажется ты сдашь и без большого беспокойства ты ведь у нас умница Ксенечка, милая, я все страдаю. И когда только все это кончится. Колбасенко приезжает каждый день в час-два ночи пьяный и начинает придираться. Врач откладывает эту процедуру с числа на число, а ведь беременности уже три месяца. Я была седьмого – сказал прийти двенадцатого, а я не успела. Потом съездила в Гродно, пошла тринадцатого, думала, положит, но сказал прийти восемнадцатого-девятнадцатого – нет мест. И я тоже себе не нахожу места. Ксенечка, тогда ты мне напиши позже, числа двадцать второго по РПС, ты ведь к тому времени и сдашь же экзамена два. В отношении денег пиши, сколько смогу – то помогу. Смотри себя, кушай старайся.

Крупный почерк Елениной матери спотыкается и подрагивает, словно бумага зверем дергалась под ее рукой.

Возвращаясь к трактату Павла Флоренского, я пытаюсь понять, что значило Еленино имя для ее матери. В те годы это было одно из самых популярных советских имен. Было ли оно выбрано как раз потому, что его обычность означала защиту? Не выражая ничего национального, не связанное с историей семьи или местом, без намеков на каких-либо политических деятелей, это имя было надежным и добропорядочным. Елена, первая на этой земле, гражданка советской страны, обращенная в будущее, связанная со множеством других Елен, живущих с чистого листа одновременно с ней.

Советские лингвисты Анатолий Шайкевич и Владимир Никонов отмечали, что имя Елена было сильнее всего распространено в городах, особенно крупных: по частоте встречаемости лидировали Москва и Ленинград. Мать Елены всю жизнь проработала в кооперативе, была отличницей производства и ездила в столицу для повышения квалификации. Возможно, оттуда и взялось это имя?

Лелечка – так ее называли, когда она была совсем маленькой. Алена – когда подросла. Елена Ивановна – когда начала преподавать. Не знаю, осталась ли она Аленой для тех, кто знал ее до работы в школе. Не знаю, продолжала ли мама звать ее Лелечкой. Имена важны – давая их, люди выражают надежду и нежность, принимая – подтверждают связь.

Кофе по рецепту Мирославы Михайловны

Елена часто вспоминала свою предыдущую школу. Рассказывая о людях, которых я не знала, становилась свободнее и веселее – тут начиналась территория, неподвластная сложной этической системе отношений между учителями и их выросшими воспитанниками. Локации прописывались, персонажи оживали, и тесная учительская с огромными окнами наполнялась шерстяными юбками, шпильками для волос, самодельными свитерами, темными помадами и мокрыми скрипучими сапогами. Мирослава Михайловна не сидела в учительской – пожилой заслуженный завуч, она располагала собственным кабинетом. Тощая и низенькая, с крепко заколотыми седыми волосами, Мирослава Михайловна производила обманчивое впечатление. Разумеется, ее физическая слабосильность и некрупность уравновешивалась могучим характером и беспощадными принципами. Она любила хорошо сделанную работу и крепкий кофе. Рецепт был такой: пьешь таблетку эналаприла, насыпаешь в фарфоровую чашечку четыре ложки молотого кофе, добавляешь две ложки сахара, заливаешь кипятком. Эналаприл помогал предупредить скачок артериального давления, который возникал после этого нефтяного месива. Я спросила у Елены, зачем она готовила такой кофе, если без таблетки его невозможно пить. Елена ответила: «Это было очень вкусно».

Ветеринарка

Весной Сыр отравился луковицей нарцисса. Он вылез в окно, которое я оставила открытым, и разрыл клумбу под старой вишней. Наутро кота начало тошнить. Рвота продолжалась сутки. Я позвонила в ветеринарную клинику, и мы поехали в Минск сдавать анализы. Показатели подтвердили серьезное отравление. Доктор назначила амбулаторное лечение. Это значит, что дважды в день в течение недели я должна носить кота на капельницы. Я останавливаюсь у брата в свободной комнате.

В клинике узкий коридор, поэтому я рада, что нас вызывают сразу после регистрации. Вхожу в кабинет, где делают инфузии. Там уже есть пациенты: женщина с тощим маленьким черным котом, которые занимают последний стол в левом ряду. Меня просят поставить переноску на первый в правом. Я спрашиваю себя, почему подумала «пациенты», если лечат только животное, не женщину. Мы разделены не только парой метров, но и газетой «Беларусь сегодня», которую женщина держит перед лицом. Я осматриваюсь.

На полу три вида плитки: два ряда светло-серой образуют внешний прямоугольник, за ним следует ряд грязно-зеленой, в центре – песочно-серая. Плитка сделана под паркет наподобие того, что бывает в бальных залах: вензеля, ромбовидные соединения и фракталы собираются из светло-зеленых с золотом фрагментов. Унылые, но пестрые полы и аляповатые стены – я думаю о том, почему это помещение не сделали нейтральным. Возможно, выбор продиктован стоимостью материалов или тем, что они попросту были у владельцев в остатке. Возможно, этот золотисто-зеленый принт кого-то очаровал. Такое мог выбрать ребенок.

Большие напольные весы. Пять металлических столов, у каждого – черно-бежевый стул. Подлокотников нет, поэтому руки приходится держать на коленях. Мне говорят, что капельница с раствором Рингера-Локка продлится два часа. До меня медленно доходит, поэтому я сначала говорю «хорошо», потом переспрашиваю, какова сегодняшняя доза раствора, точно ли 150. Объем капельницы маленький, и я недоумеваю, почему инфузия продлится так долго. Наконец до меня доходит: капельница ведь для кота. Два часа, повторяю я за медсестрой. Хорошо, говорю снова. У меня с собой нет ни планшета, ни наушников, поэтому я читаю газеты. Электронные «Нью-Йорк Таймс» и «Атлантик» пишут про суд над Трампом, коалиции внутри сената, иранские дроны и бомбардировки Газы. Открываю материал про Иран. На заглавном фото женщины идут мимо огромного плаката с ракетами. Снимки с этим плакатом будут попадаться мне в новостях еще несколько раз. В тиктоке я вижу видео девушек, которые давно переехали из Ирана за границу, но возвращаются навестить родственников. Их взгляд, сосредоточенный на бытовом и домашнем,