Старший трубач полка - Томас Гарди

среди всех лекарств от его несчастной любви самым приятным, легким и действенным было бы расположение к нему мисс Гарленд, если бы ему посчастливилось его завоевать. Однако мисс Гарленд, принимая его услуги как проводника, не проявила ни малейшей склонности пойти в этом направлении дальше: вышла на воздух, отряхнулась, словно птичка, от осевшей на нее муки и направилась в залитый сентябрьским солнцем сад, где над землей поднималась пронизанная светом голубоватая дымка испарений. В воздухе веселыми кавалькадами плясала мошкара, на темно-зеленом фоне живой изгороди горели оранжевые лепестки настурции, усердно карабкавшейся вверх, и все дышало пряным ароматом умирающего лета. Боб шел за Энн до калитки, смотрел ей вслед и думал о том, что это та самая девушка, которая несколько лет назад, когда казалась такой недосягаемой для него, вроде бы поощряла его ухаживания, а теперь, когда разница в их положении почти стерлась, явно смотрит на него сверху вниз. И он впервые подумал о том, что она живет в доме его отца с особенным чувством удовлетворения.

Всю последующую неделю он продолжал оказывать ей такие же почтительные знаки внимания. Днем, когда на мельнице кипела работа, они виделись редко, но зато регулярно встречались за столом, и это приятное времяпрепровождение стало приобретать для Боба значительный интерес, совершенно независимо от яств и возлияний. Когда появлялась Энн и занимала свое место за столом, Лавде-старший неизменно громко приветствовал ее, продолжая точить нож, но Боб не мог позволить себе подобной фамильярности, и они нередко, сидя рядом, словно не замечали друг друга. Случалось, что Боб рассказывал какие-нибудь невымышленные и вполне благопристойные истории, в которых фигурировали капитаны, лоцманы, боцманы, шкиперы, коки, матросы первой статьи и прочие диковинные экземпляры морской фауны, но, повествуя об этом, всегда обращался к отцу и миссис Лавде и лишь в какой-нибудь захватывающий момент пытался привлечь внимание Энн, и то не более как взглядом. Порой он откупоривал для нее бутылку сладкого сидра, и тогда она благодарила его, однако и в этих случаях ничем не поощряла к дальнейшей беседе.

Однажды Энн, срезая кожуру с яблока, задержалась за столом и оказалась наедине с молодым Лавде.

– Я приготовил для вас кое-что, – сказал Боб.

Она окинула взглядом стол: на нем ничего, кроме обычных остатков пищи, не было.

– Нет, это не здесь, а там, за мостом, возле запруды.

Он поднялся из-за стола, и Энн с загоревшимся от любопытства взором и удивленной улыбкой в уголках маленького решительного рта последовала за ним. Они подошли к замшелой запруде, и она увидела, что Боб поставил там на высоком открытом месте, где всегда гулял свежий морской ветер, эолову арфу довольно большого размера. Сейчас на нее была наброшена какая-то тряпица. Боб сдернул это покрывало, и струны издали странные, исполненные таинственности звуки, которые необыкновенно гармонично сливались с шумом мельничного колеса и плеском воды.

– Я соорудил это для вас, мисс Гарленд.

Энн впервые видела такой музыкальный инструмент, он ее заинтересовал, и она тепло поблагодарила его.

– Я очень тронута вашим вниманием. Как вы до этого додумались?

– Право, сам не знаю, – небрежно бросил Боб, словно ему не хотелось распространяться на эту тему. – Я впервые в жизни попробовал смастерить такую штуку.

И теперь каждую ночь заунывный осенний ветер доносил до слуха Энн таинственную музыку, в которой, то разрастаясь, то затихая, сливались воедино шум воды, вздохи ветра и пение струн, и ей чудилось в этом что-то почти сверхъестественное. Этот музыкальный инструмент был так непохож на все другие излюбленные развлечения Боба, так не вязался с его характером, что Энн, с удовольствием отметив эту новую для нее поэтическую черточку его натуры, незаметно для себя дала волю своим чувствам, и они опять стали развиваться в прежнем направлении, невзирая на ее суровую решимость загнать их внутрь.

Как-то в одну особенно ветреную ночь, когда мельница продолжала работать до утра, а ветер свистел прямо над водой, звуки арфы вплелись в ее сновидения, и ей казалось, что она слышит их призыв: «Помни! Помни обо мне!»

Это произвело глубокое впечатление на Энн, она была растрогана и на следующее утро заговорила об этом с Бобом.

– Как удивительно вы это придумали: поставить арфу так, что ее звуки сливаются с шумом потока! – мило улыбаясь, заметила она. – Вы очень романтичны, капитан Боб! Эта музыка глубоко волнует меня по ночам. Только она слишком… слишком печальна!

– Так я уберу арфу, – не задумываясь, решил Боб. – Конечно, эта музыка слишком печальна. Я и сам так думал. Мне она тоже как-то раз не давала покоя ночью.

– Как пришло вам в голову сделать такую удивительную вещь?

– Ну стоит ли об этом говорить? Я вижу, что это неподходящее место для такого странного и шумного инструмента. Я уберу его.

– Да нет, пожалуй, пусть постоит еще немного, – сказала Энн. – Он заставляет меня вспоминать.

– Обо мне? – с простодушной откровенностью спросил Боб.

Щеки Энн мгновенно зарделись.

– Ну разумеется, – сказала она как можно небрежней. – Разумеется, я невольно вспоминаю того, кто это придумал.

Тут Боб почему-то пришел в замешательство, и разговор оборвался, но не прошло и получаса, как он снова появился перед Энн, и вид у него был смущенный.

– Тут есть одно маленькое обстоятельство, мисс Гарленд, о котором я сразу не сказал, – начал он. – Насчет этой самой арфы. Сделал-тο ее, конечно, я, но только по просьбе моего брата Джона – он просил меня об этом перед отъездом. Джон у нас ведь очень любит музыку, как вы знаете, и сказал, что это может вам понравиться, но просил ничего вам не говорить, ну я и не сказал. А все же, верно, надо было сказать, чтобы не приписывать все себе.

– Ах, пустое! – поспешно возразила Энн. – В конце концов, это очень несовершенный инструмент, и вы можете убрать его, как, кажется, и намеревались.

Боб сказал, что уберет арфу, но тут же об этом позабыл, а ночью поднялся сильный ветер, и струны так печально стонали и плакали, что Энн, окно которой находилось так близко от запруды, не могла уснуть, ибо звуки эти пробуждали теперь в ее душе совсем иные мысли. Образ Джона Лавде стоял у нее перед глазами: она чувствовала, что несправедливо обидела его, и все же никак не хотела признаться себе в том, что обошлась с ним жестоко.

На другой день эолова арфа исчезла. Боб, чувствуя, что его ореол изобретателя несколько померк в глазах Энн, тотчас, чтобы исправить дело, принялся расписывать беседку, в которой девушка любила посидеть, поспешив заверить