Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

колхозного бригадира, учительница, комсомолка, которая и сама должна нести народу светоч знаний, дружит с местным попом. Да как это может быть? Возмутительно! Но дружба с попом, оказывается, ещё не самое страшное преступление, которое ей инкриминировалось в том доносе. Было и похлеще… Оказывается, у неё повернулся язык клеветать на советскую власть! Да-да… Дескать, что советская власть своей безмозглой политикой поставила людей на грань выживания. Да за такое при Сталине можно было сразу в лагеря загреметь. Но теперь, конечно, времена иные. Никита Сергеевич слишком гуманный руководитель, никого в лагеря уже не отправляет. И поэтому один из колхозных начальников Вере Бондиной со злорадством тогда бросил в лицо: «В колхоз пойдёшь, коров доить будешь!» Дескать, вот твоё место, а не тебе в университетах учиться, ещё чего захотела! Не выйдет.

Конечно, по поводу клеветы на советскую власть здесь был явный перебор. Она и не думала ни в чём обвинять советскую власть. Как можно! Разве она не понимала, что для советского человека это своего рода смертный грех. Просто в силу присущего ей обострённого чувства справедливости вступилась как-то была за своих родственников. То есть за свою тётку и двоюродную сестру — Скарабеевых, а в их лице, может, и за всех единоличников Кожан-Городка, которых, естественно, не жаловала местная администрация. С присущей юношеской горячностью и максимализмом она заявила тогда: «Да вы (колхозное начальство) лишили их средств к существованию. Отняли у них всё и этим поставили на грань выживания». Они же, начальники, эти слова сознательно теперь перевернули, истолковав, якобы она в подобном грехе обвинила всю советскую власть. Да и с попом — какая там дружба! Просто пару раз как-то довелось поговорить с ним. На редкость оказался интересным собеседником — интеллигентным, эрудированным. Вот и всё. А что гордая, заносчивая и с односельчанами невежливая, так это… Прослыть таким можно запросто. Попробуй только пройди в местечке да не поздоровайся с кем хоть случайно. Скажут: «Ты бач, ека гонорова, иде и дин добры не скажэ! Чыя ж гэто такая? A-а, ну-ну, знаём-знаём…» И всё, о тебе сложится мнение как о гордой, заносчивом, невежливом.

И вот такая «телега» пришла в деканат филологического факультета, куда только что поступила юная Вера Бондина. Мол, обратите внимание, каких субъектов вы принимаете в университет на учёбу, которым далеко не место там. Получив подобный донос, там, естественно, встревожились: дескать, не хватало нам ещё проблем — принимать на учёбу неблагонадёжных. У всех ещё свежи были в памяти сталинские времена. И, скорее всего, новоиспечённую студентку отчислили бы без разговора. Но за Веру Бондину горой встали её одноклассники, особенно парни старались. Дескать, Вера Бондина — сознательный комсомолец, отзывчивый товарищ и вообще классная девчонка на все сто! У одного из них мать, простая женщина, являлась депутатом Верховного Совета БССР, и через неё удалось попасть на приём к министру образования. И вот министр образования, надо отдать ему должное, оказался человеком на своём месте и не из робкого десятка. Узнав, в чём дело, он в сердцах стукнул кулаком по столу и сказал: «Своих учителей я в обиду не дам!» Скорее всего, воевал в Великую Отечественную на фронте в офицерском звании. Был командиром и знал цену подлинным человеческим качествам, дорожил людьми, кадры привык ценить, а не разбрасываться ими. Но как бы там ни было, всё же эту кляузу-донос нельзя было проигнорировать или «спустить на тормозах», так как дело получило широкий резонанс.

Дошло до того, что в Кожан-Городок отправился представитель министерства образования разобраться, что же там на самом деле произошло. Естественно, и БГУ прислал своих представителей. Было созвано собрание, куда вызвали и Веру Бондину. Присутствовали там и представители районной власти, и, конечно же, вся местная администрация во главе с Конотопом, который и являлся инициатором этого доноса. После долгих разбирательств решено было пойти на мировую: дескать, стороны должны примириться. И, когда Вера с Конотопом остались один на один, он с горячностью воскликнул: «Да что вы тут все бунтуете, ерепенитесь! Неужели непонятно, против кого вы идёте! Да у меня они все вот здесь!» — при этом он показал сжатый кулак, видимо, имея в виду вышестоящее начальство. — Я никого не боюсь, что хочу, то и делаю». И дал понять, что мстит он ей за отца, за тот давний конфликт, когда тот не захотел ему покориться и написал заявление об уходе из колхоза. В конце концов получалось, что они как бы формально примирились. Наконец этот инцидент был исчерпан. Расследование показало, что обе стороны были отчасти неправы. Дело закрыто, и Вера осталась учиться в университете.

Возникает вопрос: почему же Конотоп не стал дальше мстить Степану Бондину, а через него и его дочке Вере? Скорее всего, он испугался, и даже не вышестоящих. А его удивило, такого он не ожидал, что почти вся молодёжь Кожан-Городка, особенно те, с кем Вера училась в школе, приняли её сторону, горой встали за неё. И Конотопов, возможно, из опасения, что ему здесь потом станут мстить, а может, и его двум дочерям, пошёл на попятную.

Спустя годы Вера Бондина всё же встретилась с Конотоповым. Встретилась с ним в Барановичах, где впоследствии и сама стала жить и работать. После Кожан-Городка его перевели в Барановичи. И хотя это считалось повышением по службе, но на самом деле для его гордой, самолюбивой натуры это было понижение. Здесь уже было совсем не то. В большом городе разве мог он себя чувствовать таким самовластным царьком, как это было в Кожан-Городке? Служил он здесь, в Барановичах, каким-то мелким, незаметным чиновником. И это, видно, со временем отложило отпечаток и на его личность. К тому времени, как его увидела там Вера, это уже был совершенно другой человек: от той спеси, гонору ничего уже почти не осталось. Это был пожилой, уставший от жизни, даже как бы несколько растерянный человек. И у дочек его не всё ладилось в жизни. Впоследствии он и умер там, в Барановичах, и похоронен был на одном из городских кладбищ.

35

Когда Захар Бондин — сын Степана и Елены — демобилизовался из армии и вернулся домой, привёз он с собой патефон с пластинками. Тогда для жителей сельской местности это было в диковинку. Ставил на подоконник, открывал окно, и звучала музыка. Чаще всего крутили песню: «В Москве, в отдалённом районе, двенадцатый дом от угла, хорошая девушка Тоня, согласно прописке, жила…» В