Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

А я представляю, как, войдя через отдельный неприметный вход и поднявшись на второй этаж по всегда пустынной лестнице, никем не замеченный Игрок входит в помещение ложи, в котором нет ничего, кроме единственного стула – массивного, дубового, тяжелого, но на обильно смазанных колесиках, а потому передвигаемого совершенно бесшумно.

Он вообще не любил производить шум, и его мягкие кавказские полусапожки ценились им прежде всего за то, что шаги в них могли быть тихи и вкрадчивы.

Он не верил овациям, встречавшим его появления в президиумах – но приходилось по-отечески улыбаться и сдержанно похлопывать в ответ. А завтра все равно принимать очередные меры к тому, чтобы вчерашнее «Ave, Caesar!» не стало прелюдией к завтрашнему «Tyrannus mori!»[51].

Я представляю, как, прижавшись спиной к надежной спинке стула, он сидит в глубине ложи, у той стены, что поодаль от сцены – и потому остается таким же невидимым, каким был, входя в неприметную дверь государственно-величественного здания Большого театра, невидимым не только для зрителей и оркестрантов, но даже и для артистов, находящихся у дальних кулис.

Я представляю, как хорошо ему становится во время легкомысленной песенки Томского о девицах-птицах, как он думает о чем-то своем, сожалея, что нельзя раскурить трубку…

Да, это редкое счастье – думать о чем-то совсем своем, слушая до тонкостей знакомую музыку…

«Написанную давно, – так, может быть, думает он, – еще при отце Николашки, которого дураки-буржуи и психи-интеллигенты скинули, расчистив нам дорогу… а вот самого отца Николашки, живи он и здравствуй, хрен бы скинули. Настоящий мужик был бородатый, крепкий и сидел прочно, как на памятнике работы скульптора Трубецкого, хорошего скульптора, который правильно понял, что задача настоящего властителя – сидеть тяжело и прочно, а не поднимать на дыбы своего коня, как это любили изображать скульпторы, ни черта в сути власти не понимавшие.

На дыбы нужно поднимать страну – так учил нас покинувший наши ряды учитель Лев Давидович.

И нужно не просто уметь вздыбить страну, а держать ее, хрипящую, в этом напряжении до той поры, пока самый безумный галоп не покажется ей благом по сравнению с рвущим рот кованым мундштуком.

Всегда и во всем ты был прав, Лев Давидович, мой дорогой ненавистный учитель, – и только в одном ошибся: когда, правильно поставив на две из трех карт, перепутал третью. Революция и Гражданская война – это были твои и только твои две карты, твои тройка и семерка… Но «пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу»… пусть даже ты не заплакал, а просто закричал, когда ледоруб расшиб тебе голову – но в самый последний свой момент все же наверняка клял свою судьбу… ну признайся, мне можно признаваться во всем, я самый лучший в мире поп, мулла и раввин, потому что любые грехи отпускаю и никакую вину не прощаю. Конечно, ты плакал, умирая! И как не плакать, если поставил не на силу армии, свой главный туз, а на силу убеждения, всего лишь даму, самую паршивую, ненадежную, пиковую. Помнишь посланную тебе телеграмму, в которой, якобы по ошибке, была названа более поздняя дата похорон Ленина? Помнишь, что торжественную клятву у его гроба произнес от имени партии и страны я, а не ты, лучший оратор мира, сделавший всех нас властью? Конечно, помнишь – но тогда скажи, почему ты стерпел это? Почему не поднял армию, почему не уничтожил и меня, и весь ЦК, горячо одобривший телеграмму с лживой датой похорон и постановивший оставить высоко забравшегося Кобу генсеком? Это же был твой туз, так почему поставил на даму? Понадеялся, что очередной пылкой речью всех убедишь? Тогда, дорогой ненавистный Лев Давидович, ты был неспособен на настоящую Игру.

А я оказался способен – и когда русские завоевали для меня пол-Европы, я с удовольствием сказал им спасибо и поднял бокал за остатки их здоровья.

Бедные русские, так ничего и не поняли… А вот американцы, наученные мерзавцем Черчиллем, не захотели отдать мне вторую половину Европы. Они, наученные мерзавцем Черчиллем, оказались игроками. Но глупыми: сначала мы с ними торговали: они нам – очень хорошие заводы, а мы им – всего лишь золото и какие-то экспонаты из музеев, а вот теперь уже не торгуем, а просто крадем у них все, что мне нужно. Так что Игра продолжается, Игра, которая Жизнь, как очень правильно сказано в арии.

И не зря я решил, что ее нужно петь, не экономя силы, – и так же, как рекорд радостно улыбающегося шахтера Стаханова стал обязательной нормой для остальных шахтеров, уже не всегда радостно улыбающихся, так и рекордная верхняя нота си, которую только что с большим трудом взял счастливчик Нэлепп, станет для остальных певцов, уже не таких счастливчиков, обязательной нормой. Потому что играющий Хозяин страны предлагает ей очень простой выбор, в правильности которого ты же, Лев Давидович, меня и убедил: либо рвущий рот кованый мундштук, либо изнуряющий галоп. А по-другому как играть, дорогой? А если не играть, то как жить, ненавистный?»

Не дождавшись, пока обманутый судьбой и самим собою Герман пустит себе пулю в лоб, он выходил из ложи и спускался по той же безлюдной лестнице.

Потом автомобиль мчал его в Кремль, к еженощным заботам о том, чтобы верноподданный народ еще сильнее почувствовал бы случайность и временность своего бытия – но в эти три минуты пути все еще позволял себе думать о высоком и прекрасном.

«Конечно, – думал, наверное, он, – “нэлепый Нэлепп“ хитрит, и если бы я не сидел сейчас в ложе, то прозвучала бы не рекордная, а обычная верхняя нота. Ничего, “нэлепый Нэлепп“, скоро ты поймешь, что я никому не позволяю хитрить очень долго. Что пройдет не так уж много времени, и народ наизусть будет знать арию о том, что его жизнь – это затеянная мною Игра, а такую очень правильную арию должна увенчивать, как шпиль, нота той высоты, которую я посчитал правильной».

Однако после марта 1953-го все певцы, – и рано, в 1957 году, ушедший Георгий Нэлепп, и гениальный Владимир Атлантов, голосу которого было доступно все, и неувядаемый Пласидо Доминго, – пели и поют арию Германа в ля, а не в си мажоре.

Рухнул и этот замысел Игрока, как рухнули очень многие, почти все.

И лишь один из них, самый «нэлепый»: утянуть страну за собою в преисподнюю, – к несчастью, исполнился.

Наверное, в ложе Большого театра Сталин думал другими словами, но одно бесспорно: гениальную арию об Игре,