Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

все то, что гостеприимный парк расстилал перед ними, как скатерть-самобранку. Но в эту минуту она не была равнодушна, продолжив безжалостно: – Так что же потом с нею сталось, с этой Ульрикой фон Леветцов?

– Жила до девяноста пяти лет, – ответил девяносточетырехлетний Доктор Фауст, и бодрый птичий ор зазвучал для него печально. – Жила безумно долго и бесплодно.

…Вот так сюрприз! – во дворик отеля «Гельвеция», где сидел в ожидании Доктор Фауст, смиренно готовый побыть третьим лишним и в третий день, спустился только Мэтью.

– Ваша ученица неважно себя чувствует и запросила у своего профессора пощады. Обещала к прощальному ужину, который она дает в вашу честь, восстановиться. А я с удовольствием отправлюсь с вами в Гатчину, тем более что Светлана дала мне задание оберегать вас даже бережнее, чем Америка – свою конституцию.

Ему в Гатчине бывать не доводилось, она после войны долго не восстанавливалась, поскольку все внимание уделялось тем пригородам Ленинграда, которые могли соперничать с Версалем и Шёнбрунном. Гатчина же была всего только уютным обиталищем, гнездом, одинаково любимым людьми совсем разными: и цареубийцей Григорием Орловым, и Павлом, сыном убитого Орловым царя, и Александром Третьим, чья спокойная незлобивость словно бы протестовала против шараханий и преступлений предыдущих бурных царствований.

– …И надо же было такому случиться, – говорил Доктор Фауст, – что именно этот осторожный человек взял да и сделал невероятно рисковый шаг, привлекши французские облигационные займы в обмен на слишком тесный политический и военный союз с Францией, из которого выросло и образование Антанты, и участие России в Первой мировой войне, и все кошмарное последующее… А ведь деньги действительно были необходимы в основном для строительства Транссиба, который, в свой черед, был необходим для превращения гигантской территории в великую монархическую державу от океана до океана. И случился мощный выплеск энергии изменений, энергии развития, даже прорыва – но вот дьявольская двойственность: он же повлек за собой угрожающий рост энтропии системы. И что нужно было делать, чтобы его укротить? Увы, прямо противоположное тому, что делалось! Но если бы, ах, если бы!.. Удержи тогда царь и правительство лямбда, долю энергии изменений в общей витальности системы, сравнительно недалеко от пяти десятых – остойчивость страны радовала бы душу, а русской цивилизации был бы обеспечен невиданный расцвет. И ужасов семнадцатого года не только могло бы не быть, но и не могло бы быть. Не рухнула бы империя, не нужно было бы сшивать ее заново, по-сталински грубо, наспех, «на живую», точнее, на «мертвую нитку». И краха этой хреново сшитой не было бы, как и теперешней нашей тупой ходьбы по туннелю, света в конце которого нет хотя бы потому, что он, туннель наш, – это тор, полый бублик без начала и конца. Бублик этот будет Временем разжеван и проглочен, но надеюсь, что не вместе с русским народом и русской цивилизацией. И хоть что-то останется, как после гибели Австро-Венгерской империи осталась Австрия с альпийскими лугами, зальцбургскими фестивалями и Венским филармоническим оркестром. И Чехия – с мистической Прагой. Кстати, мне вообще кажется, что на свете есть всего четыре дивных города: Петербург, Прага, Баку и Тбилиси. Все остальные – эклектика, салат оливье, помесь ужа и ежа. Вам так не кажется?

Это он вдруг вспомнил, что рядом с ним Мэтью – деликатно молчаливый, но надежный, как неотложная медицинская помощь.

– Нет, не кажется, – откликнулся тот. – Есть еще Амстердам, Стокгольм, много других… Так что здесь вы, профессор-сэр, ошибаетесь. А вот все остальное… Витальность системы, ее энтропия, энергия изменений и энергия консервации, остойчивость, виброустойчивость… Безумно интересно! Мало что понял, но и безумно, и интересно…

Сегодня Светланы рядом не было, и Доктор Фауст бодриться перестал. Сдал сразу, вдруг и очень приметно, но шел и шел – то по аллеям Дворцового парка, то по тропинкам Приоратского. Шел, не отличая один шедевр парковой архитектуры от другого, с трудом переставляя отяжелевшие ноги, но с решимостью афинянина, без секунды отдыха пробежавшего сорок два километра от Марафона, чтобы порадовать сограждан вестью о славной победе над персами. И дошел до Черного озера почти бездыханным, но победную весть-рассказ о выстраданной своей теории до человечества (в лице Мэтью) донес.

Конечно, ухмылкой судьбы было то, что рассказ Доктора предназначался не для Светланы, бывшего Светлячка, но так ведь какая женщина согласится выслушать бурлящее восторгом повествование о счастливой сопернице?

И не Джоке он предназначался – она-то, умничка, с ее повышенным чувством ответственности, выслушала бы очень внимательно и постаралась бы разобраться досконально, да вот беда, вернее, счастье: отвлекалась она теперь от финансовых дел «Тахонета» лишь на свою долгожданную беременность.

И для Гвидона рассказ о витальности системы и ее энтропии не стал бы захватывающе интересным, поскольку для него в очередной раз наступила пора окончательного выбора одной из нескольких самозабвенно льнущих к нему дам. Одинаково прекрасных, но и одинаково несхожих с Царевной-Лебедь, как она виделась когда-то гениальному Врубелю, а теперь видится его поклоннику, нашему Князю. Да и многотрудные будни «Тахонета» отвлекали бы от праздника познания.

Но вот кому бы было интересно, кто бы поначалу восхитился, потом все опроверг, а потом восхитился бы снова – так это Сережка-Троцкий. И сложности в развитии фирмы ему б не помешали, и вопрос: «А как эта высокоученая херня поможет мне зарабатывать больше?» – он бы не задал, но… Но он, прозванный Троцким, испытывал в 2018 году примерно то же, что Лев Давидович в 1913-м, когда и его, и Ленина надежды на мировой революционный пожар истаяли почти окончательно; когда трезвое осознание того, что ничего такого уже не сотворишь, охлаждает кровь и замедляет пульс; когда остается лишь сетовать, что ничего великого вообще не может случиться в мире, в котором «Хлеба и зрелищ!» становится образом счастливого будущего.

А еще Доктор Фауст был уверен, что максимум через год сможет подготовить большую статью – хорошо аргументированную, однако выбивающуюся за все рамки и трафареты, задаваемые научным сообществом, находящуюся на стыке математики, экономики, истории и даже философии, – и хотя былой его авторитет поможет ее опубликовать, математики будут недовольны малым количеством строго доказанных утверждений, экономисты – недостаточным количеством заново осмысленных статистических данных, историки – неубедительно куцым перечнем цитируемых источников, а философы… Что ж, они, как всегда, будут оригинальны и заявят, что опираться в наше время на махровую гегельянщину – это фи-фи-фи! Что нужен либо щекочущий нервы троцкизм, либо усыпляющие мозг рассуждения в стиле Хайдеггера о сходстве и различии между Ничто и Нечто…

Что ж, тогда пусть его первым и последним слушателем будет назначенный судьбою Мэтью – а почему бы и нет?

Пусть будет Мэтью, крепкий американский парень, до забот