Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

ней какой-то невиданный сплав женской неотразимости – наверное, от матери, которую я никогда не видел, – и мужской неотклоняемости. “Неотклоняемость” – точное слово. Что ж поделаешь, папина дочка, его-то я видел… Они оба, как ракеты, которые запрограммированы только на прямое попадание, а поразить цель издали, взрывной волной – это фи, это неинтересно, это для других.

Но как же притягательна! Господи, если б не проблема, кем-то и как-то вмененная мне в обязанность, я бы прилип к ней, к этой Сверкающей, пусть бы даже она начала отдирать меня от себя через два года, через один, через половину…

А так, девять лет – и каков итог? Когда-то опьяняло предощущение знания, а теперь, когда и формула есть, и подтверждение ее адекватности вот-вот будет – вот же оно, знание, во всей его целостности! – что я чувствую?

Ничего, кроме сожаления… Не держались за руки, не было соприкосновения моей и ее кожи – более длительного, чем тогда, в кабинете, когда он любовался ее грудью, еще только обещавшей сегодняшнюю зрелость и красоту.

Ничего не было, кроме регулярных – дважды в неделю, по вторникам и субботам, – общений по скайпу».

А она все говорила. Произносила – со ставшей какой-то неестественной артикуляцией ярко накрашенных губ – слова всё более нелепые и злые.

А глаза сверкали всё ярче – пока наконец он не понял, что так могут сверкать только слезы.

И тогда все его рассуждения, все его мысленные «если… то… что и требовалось доказать…» сгинули куда-то, а вместо них вырвалось:

– Давай проведем вместе дня два-три. Но не здесь, не в Недогонеже…

– А где? – И сверкание глаз стало не таким нестерпимым, слезы, что ли, начали высыхать? – В Штатах? В Южной Америке? На Северном полюсе?

– Лучше бы в Баку, но нет, там я вернусь в детство, вернее, впаду в детство и рассироплюсь. Давай в Питере, где я когда-то был бодрым и подтянутым. Лучше впасть в это.

– Давай!

«Никакого смысла в этом нет», – думал Доктор Фауст в конце мая 2018 года, проявив недюжинные навыки в онлайн-приобретении авиабилета до Санкт-Петербурга и бронировании номера в гостинице близ станции метро «Чернышевская».

О возможности провести четыре ночи где-нибудь не в этом «простом отеле с хорошим рестораном, отличным завтраком и бесплатным Wi-Fi», как было отрекомендовано в рекламе, он даже и не думал, будто бы всю жизнь мечтал вернуться в выделенную ему Конторой коммуналку, где репродуктор басил на кухне темными утрами «На просторах Родины чудесной…», где старушонка соседка крестилась, обратившись испуганным и просветленным ликом в сторону давно снесенной церкви, на месте которой еще только в 1955-м будет возведен вестибюль станции имени мечтателя, убедившего российскую молодежь, что будущее тем светлее и прекраснее, чем беззаветнее жертвуешь ради него настоящим.

Он будто бы сам, по доброй воле, стремился вновь стать старшим лейтенантом госбезопасности и вернуться в то мерзкое и бодрое время, когда «Госужас на Литейном» вот-вот отрыгнет его в Недогонеж, на завод, у проходной которого динамик, гораздо более мощный, нежели на кухне в коммуналке, спрашивал у угрюмо втягивающейся в созидательный труд толпы: «Кудрявая, что ж ты не рада?»[43]

«Никакого смысла, – думал он, укладывая в чемодан еще одну пару почти ненадеванных брюк и побольше рубашек, – вот ведь не думал я девять лет назад, что еще когда-нибудь придется паковаться!»

Это было действительно странно: в девяносто четыре года пуститься в неблизкий путь, на свидание с женщиной, которую в его возрасте уже даже стыдно называть любимой…

Разве что необходимой – так называть не стыдно? Да, так не стыдно!

И не стал брать с собой ни тонометр, ни привычный запас таблеток, пилюль и капель от головокружений, сердечных перебоев, спазмов в желудке и кишечнике, болей в спине и так далее…

На что надеялся? На то, что в присутствии «необходимой» давление не повысится, экстрасистолы не проскочат, желудок не забарахлит и спина не подведет?

Нет, скорее на то надеялся, что если вдруг «третьей лишней» в его со Светлячком четырехдневной совместности возникнет смерть, то она, как Абадонна в «Мастере и Маргарите», справится за доли секунды и он, Доктор Фауст, ничего не успеет понять.

Он прохаживался в зале для прилета питерского аэропорта, расширяющегося непрерывно, но так по чуть-чуть, словно ему разрешено превращаться из очень тесного в просто тесный, но ни в коем случае не в просторный.

На него посматривали – но не огромный букет, который более чем почтенный старец держал без малейшего напряжения, привлекал внимание, не тщательно подобранные в масть и в стиль одежда и обувь, не чрезмерная сухощавость, наводившая на мысль, что человеческое тело не обязано содержать установленное наукой количество воды – нет, все это неординарное и в совокупности, и в отдельности, не приковало бы внимания. Но лицо его было таким полноценно, стопроцентно, беспримесно счастливым, что внушало взглядывающим на него завистливую мысль: «Ишь, небось, в обед – сто лет, а ведь не разучился радоваться!»

Он уже отчаялся и решил, будто перепутал рейс, как вдруг:

– Натан Наумович, вы так от меня отвыкли, что и в упор не видите?

Конечно, эту женщину он не смог бы увидеть даже и в упор, поскольку она и отдаленно не напомнила ту, которую он, романтик хренов, нетерпеливо высматривал!

Ту, что всего три недели назад с экрана монитора ругала его, клеймила, дразнила и манила…

В окликнувшей его особе можно было, если очень постараться, разглядеть повзрослевшую Светлану Великанову, однако узнать в ней же, утомленной перелетом и облаченной не в вечерний туалет, а в затрапезное повседневное долгожданную Сверкающую было невозможно, но ведь совместным рейсом авиакомпаний Air France и Delta из Вашингтона в Петербург через Париж должна была прилететь именно она, его Сверкающая!

И еще: повзрослевшая Светлана Великанова прилетела не одна…

Об имущественном расслоении в Соединенных Штатах говорится и пишется много, однако ни дворцы миллиардеров, ни крошечные квартирки тех, кто считается бедным, Доктор Фауст воочию не видел, поскольку пересечь океан ни разу не удосужился – давили на него незримым грузом десятки миллионов слов, уже сказанных о стране, так быстро забывшей о некогда грозном, а теперь распластанном сопернике – так что же еще смог бы он прибавить ко всем этим ахам, охам и бессильному скрежету стершихся зубов?

Однако наблюдаемые на ТВ и в Сети фильмы и картинки убедили его в явном разделении американцев на три большие группы: необъятных толстяков и толстух, уверенных в том, что несокрушимое здоровье даровано им Конституцией со всеми ее семнадцатью поправками; изможденных наркотой, алкоголем и ничегонеделаньем маргиналов и тех, кто обеспечивает стране ее действительно выдающиеся достижения – энергичных,