Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

и очень это было похоже на многажды описанный в литературе стиль беседы опытных жандармов с неопытными народовольцами, – друг мой Сергей, руки выкручивают совсем другие люди. И по-другому. А я лишь предлагаю тебе трезво оценить реальность. Пятьдесят.

Хотя два очень заметных (а один из них, в силу необыкновенно большого объема тела, так даже и очень бросающийся в глаза) интересанта-бенефициара описываемой истории, безусловно, относятся к мужскому полу, мы будем нарочито ошибочно именовать их, используя устаревшее местоимение «оне», которое рекомендуется применять к лицам пола, напротив, женского.

Так кто же эти оне?

Один (человек, как уже было упомянуто, безобразно толстый, однако покровительствующий видам спорта, популярным среди людей изящных), оседлав первоначально столь привычную для России сферу как металлургия, стал затем крупно инвестировать (и тут необходимо воздать должное его дару предвидения) в IT и интернет-технологии.

Его, этого первого из оне, мы будем именовать Безразмерный.

Второй же из оне, Соразмерный, служил когда-то в некоем заветном местечке не с кем-нибудь, а с Самим, что дало ему законное основание стать руководителем спешно созданной в России промышленной корпорации, кстати говоря, крупнейшей в Европе.

В один из многочисленных московских офисов этой корпорации Троцкий и Гвидон были приглашены на предполагавшейся душеспасительной беседу.

На входе им предложили сдать мобильные телефоны, а затем невидимые лучи прощупали их в специальных кабинках, так что никакие жучки, были бы они спрятаны в подошвах ботинок или в зубных коронках, незамеченными бы не остались.

Никакой таблички на двери, до которой их довел охранник не было, но вошли они в кабинет, а не в одну из (по всей вероятности, многочисленных) переговорных. Руку им хозяин кабинета, сухощавый господин лет шестидесяти пяти, не подал, а ограничился кивком в сторону кресел и нейтральным: «Приветствую!»

Минуту, не таясь, ощупывал взглядами лица Троцкого и Гвидона и остался сдержанно удовлетворен, подобно пограничнику, убедившемуся в том, что предъявленный ему потрепанный паспорт вполне отражает омерзительность предъявителя.

И сказал:

– Называйте меня Борисом Михайловичем.

Именно так, а не, скажем, «Я – Борис Михайлович», именно так, будто бы оставляя за собою право завтра или через пару часиков отрекомендоваться как-нибудь иначе, например, Бенционом Моисеевичем.

Однако никому бы и в голову не пришло гадать, как он именуется от рождения, ибо на вопрос «Who is этот Mister» исчерпывающе отвечала огромная, плакатных размеров фотография, висевшая на безликой стене безликого кабинета – фотография, одновременно и освещавшая, и освящавшая все вокруг.

Освещавшая, потому что она, хоть и черно-белая, была залита тем весенним солнцем, что может безудержно веселиться лишь в северных широтах – там, где назойливая облачность неохотно позволяет звезде нашей показаться людям во всей своей ослепляющей яркости. Но уж когда дают, то всё и вся преображаются волшебно.

Так расцветает женская красота, когда ею восхищаются непритворно; так ликующе трубят лоси, когда переполнившее их вожделение делает дальнейшее молчание невозможным.

Но уж тем более освящавшая, ибо запечатлена на ней была та еще троица! Двое играли в пинг-понг, и на их лицах был тот особый азарт, который возникает у носящих одинаковые погоны и занимающих равные должности, когда оба и служат и выслуживаются в равной степени старательно, а успех в гонке по карьерной лестнице зависит от всяких разных мелочей – к примеру, кто кого сегодня сделает в настольный теннис.

И худое, вытянутое лицо одного из них, – правда, уже начинающее округляться, с глазами не навыкате, а спрятавшимися глубоко, так, словно не взирают на мир, а подглядывают за ним, – теперь знает все человечество.

А правильно овальное лицо второго сражающегося вряд ли было бы узнано многими; вряд ли многие догадались бы пририсовать мысленно глубокие морщины, сделать чуть более впалыми щеки – и получить в результате Соразмерного из оне, Председателя правления той самой промышленной корпорации.

Зато третий на снимке, восседающий перед героями нашими якобы Борис Михайлович, был узнаваем моментально, ибо есть такой тип физиономий, которые по мере обретения их носителем солидности превращаются из несимпатичных в неприятные.

А на снимке он ничем, кроме бутылки пива, которую прижимал к груди, не выделялся. Разве что пятном на легкой рубашке, которые тогда именовались «теннисками», – это влага с запотевшей бутылки растеклась по ней так, словно совершила отчаянный побег из тюрьмы.

Форма бутылки была вызывающе буржуазна, да и этикетка на ней была хороша «не по-нашему», – и конечно, лишь по ту сторону железного занавеса в те времена водились такие.

И лишь стараниями бойцов невидимого фронта такие появлялись и по эту сторону.

И не иначе как подвигом следует называть подобные старания – тем паче (как болтают злые языки), что никаких иных подвигов ни за резидентурой, к которой принадлежала троица, ни за Конторой, частью которой была та резидентура, уже давно не числилось.

Но это все не главное, не основное в сравнении с выраженной всем небогатырским обликом якобы Бориса Михайловича преданностью будущему Соразмерному из оне – наглядно собачьей преданностью, так что даже бутылка казалась поднесенной по почти неслышной, однако чутко угаданной команде «апорт».

Ох, как фатально не проинтуичил этот служака, кого следует поить премиальным пивом; чьи команды следует бросаться выполнять, повиливая задиком от неизбывной радости стараться!

Вот потому и сидит теперь в неприметном кабинете без таблички, потому и поручают ему делишки-мелочишки, к примеру, разобраться с какими-то там придурками из какого-то там Недогонежа.

А угадай он тогда – страшно представить, в каком бы кабинете сидел, с кем и в чем разбирался бы.

Нет, не стал якобы Борис Михайлович с той поры умнее и мастеровитее, не развил он в себе способности гнуть и ломать нестандартно, с огоньком. Часто взглядывая на фото и словно беря в свидетели Непредставимо Высшие Силы, он долго и занудно перечислял, какие громы небесные и кары земные обрушатся на наших героев. Набор угроз был вполне банален: налоговая, прокуратура, Следственный комитет, пожарные и, чтобы до кучи, совсем уж непричастные санитарные врачи и экологи. И все это соответствовало как обычным иллюзиям погонников о силе их отточенного службой ума, так и искренней вере в то, что данная ими когда-то присяга автоматически включила их в касту не только многих званых, но и немногих избранных. Интересным же было лишь то, что юридически аргументированное обращение в Государственную антимонопольную службу хозяин неприметного кабинета расценивал как оскорбление, нанесенное все тому же государству разнузданной группкой либеральных выкормышей – имея в виду Троцкого, Гвидона и Джоку, – неизвестной ему, но также, по его представлениям, сытно вскормленной западной отравой.

– Борис Михайлович, – не выдержал наконец нетерпеливый Троцкий, – если мы отзовем наши подписи под жалобой в антимонопольную