Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

А ведь и вправду Шпигельгласом – не был! А вот опытом и чутьем – своим и моего отца – был.

Расклады в их обсуждениях выходили такие: прежний руководящий аппарат НКВД во главе с наркомом Ягодой репрессирован; вызваны в Москву и уничтожены сталинским карликом многие нелегалы; в кабинете одного из заместителей карлика умер «от острой сердечной недостаточности» Слуцкий, многолетний руководитель внешней разведки, а исполнять его обязанности стал мясник Шпигельглас…

И вот теперь в телеграмме, полученной от карлика, официальному советнику испанского правительства предписано срочно, не ставя в известность это самое правительство, прибыть в Париж, а оттуда, на автомобиле, в сопровождении консула, отправиться в Антверпен.

Итак, на встречу не едут к Орлову, охраняемому бойцами интербригады, поштучно отобранными моим отцом, а должен ехать он, без своих людей, фактически, в сопровождении конвоира. Но если действительно предстоит совещание с тем единственным человеком из разведки, который выше него по должности, то есть с Дугласом, – то зачем такая таинственность? Почему встреча назначена на судне с очень говорящим названием «Свирь» – как тут не вспомнить о страшных свирских лагерях и о том, что все слишком уж явно соответствует фирменному стилю Дугласа: в 1930 году на торговом судне должны были доставить в Советский Союз генерала Кутепова, однако тот во время захвата получил смертельную рану и из Марселя в Новороссийск «прибыло» его тело; в тридцать седьмом на другом торговом судне в СССР отконвоировали похищенного в Париже генерала Миллера…

Тут ты удивишься: разве, решив устранить Орлова, трудно было предположить, что он, осведомленный обо всех мясницких делах, догадается, кто и зачем ждет его на торговом судне? Почему же Дугласы, карлики и прочие говнюки об этом не подумали?

Да даже если подумали, дорогая, то самонадеянность, свойственная вознесенным на вершины власти ничтожествам, заставила отмахнуться: «Ну и пусть догадается, куда он денется! Ведь семья!» И не учли, что Орлов и жена его, тоже опытный агент-нелегал, обожали друг друга, но пуще того, свою красавицу дочь Веру, страдающую жесточайшим ревмокардитом. В те времена это было таким же приговором, как туберкулез – для героинь замечательных романов Ремарка, но, в отличие от трагических литературных сюжетов, болезнь Веры семью Орловых-Фельдбиных не погубила, а спасла: в Испанию Александр Михайлович согласился отправиться при том непременном условии, что жена и дочь будут с ним в Барселоне, поскольку климат тамошний может стать для девочки спасением. И так как был он самым лучшим, а от этого факта ни прежнее руководство НКВД, ни сам Игрок в тридцать шестом, когда война в Испании только началась, отмахнуться не могли, то условие было принято. Карлик этого, возможно, не знал, да пусть даже и знал, – самонадеянности у него от этого не поубавилось бы.

Но Орлов не зря считался лучшим! Где-то через месяц карлику было доставлено письмо от беглеца на одиннадцати страницах, где не было ни намека на шантаж и угрозы, только клятва не причинить вред советской разведке! А еще и обращенная к людоедам жалобная просьба не преследовать оставшихся в Москве мать и тещу… Правда, до всех этих клятв и просьб, как бы просто так, Орлов упоминал псевдонимы ценнейших резидентов и агентов – и было ясно, что, при малейшем шевелении НКВД, советская разведка и лично Сталин лишатся всех своих эффективных резидентур, то есть останутся без глаз и ушей.

По крайней мере, Игроку это было ясно – и последовал приказ: Орлова не искать, двух старух не трогать, пусть подыхают сами.

А вскоре Москве стало известно, что Троцкий получил письмо с подробной информацией об агенте, давно внедренном в ближайшее окружение его сына и ближайшего помощника, который в феврале того же тридцать восьмого года совсем молодым внезапно умер во французской больнице. А еще автор письма предупреждал вождя Четвертого интернационала о том, что и на того вскоре начнется хорошо организованная и спланированная охота. Автор письма намекал на то, что он – сбежавший в Японию комиссар госбезопасности Люшков, однако Сталин не сомневался: это Орлов сделал предупредительный выстрел, «прикрываясь дрожащим телом» еще одного мясника, после бегства ставшего столь же увлеченным предателем.

Что ж, такие Люшковы всегда были Игроку понятны и удобны, они были его породы, только бездарны. Но Орлов – другое дело, он непозволительно умен, и охоту на себя такой умник почувствует очень скоро.

«И тогда, – примерно так думал вождь, – рассекретит нашу агентуру во всех важнейших странах. Ведь я правильно дал этому Фельдбину псевдоним “Орлов”: высоко он летал, много видел, слишком уж доверяли ему Трилиссер, Артузов, Слуцкий, Ягода… Идиоты! Разве можно так сильно доверять кому-то, да еще и непозволительно умному?! А если теперь этот Орлов споется с еще более непозволительно умным Троцким? Если будет делать для него то, что делал для меня, например, в Испании?! Нет, этого допустить нельзя. И охотиться на Орлова тоже, к сожалению, нельзя. Зато на Троцкого, который на контакт с Орловым пока не пошел, – можно и нужно. Чтобы не болтался под ногами, когда я начну настоящую большую игру с Гитлером. Чтобы не вел с американцами переговоры о том, чтобы написать мою биографию. Но кому поручить охоту на Троцкого? Кто справится?»

Начал мысленно перебирать.

«Серебрянский? – избит в тюрьме так, что охотиться сможет нескоро[37]. Перестарался дурак Лаврентий! Шпигельглас? – у него в последнее время были сплошные неудачи, да и с ним Лаврентий, трижды дурак, тоже перестарался! И Серебрянский, и Шпигельглас могут еще понадобиться, так что надо сказать Лаврентию, что пусть пока сидят, ждут. Кто еще? Рейс ликвидирован, Малли – ликвидирован, Кривицкий сбежал, Зубов – инвалид… Кобулов, еще один трижды дурак, тоже перестарался, колени ему раздробил… Беда с исполнителями, все вокруг – сплошные мясники… Судоплатов? С иностранными языками у него плохо, с испанским вообще никак, для Мексики непригоден. Значит, остается только заместитель Орлова в Испании, который на “Э”… Скоро республиканцы всё окончательно просрут, и этого “на Э” можно будет использовать. А Серебрянский и Шпигельглас пусть сидят, ждут расстрела, волнуются, в случае чего, злее будут, стараться будут».

Думал он, наверное, не такими словами, но главного это не отменяет: отцу моему столь «высокое поручение» – организовать ликвидацию Троцкого – дано было по вполне себе низменной причине: те, кто были лучше него, к этому времени не уцелели, а те, кто уцелел, – были хуже.

И вот это – самая истинная истина, ибо представляет собой вереницу, как говаривал булгаковский кот Бегемот, прочно упакованных силлогизмов, которые одобрил бы сам Аристотель.

Можно, конечно, попытаться утешаться тем, что Троцкий, убитый так подло, стал зато сакральной жертвой, легендой – и хотя бы этим помог не растоптать окончательно то,