Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

– Если вы это сделаете и будете отчислять не пятьдесят, а пятьдесят пять процентов, то можете рассчитывать, что мы, – ответствовал якобы Борис Михайлович, – когда-нибудь забудем о вашей дерзкой выходке.

И по лицу его разлилось такое ликование от предчувствия близкой победы, будто именно она восстановит порушенную Берлинскую стену, воссоздаст Варшавский блок восточноевропейских стран и возродит Союз Советских Социалистических Республик во всей его мощи и красе.

И даже плакатных размеров фотография – в преддверии столь славной виктории – из просто яркой превратилась в празднично яркую.

Троцкий вышел, не прощаясь, а всегда корректный Гвидон пробормотал, выходя, нечто вроде: «Чтоб тебе, сука, в аду гореть!»

Однако свои подписи под жалобой в антимонопольную службу они в тот же день отозвали.

Но у них оставался еще один шанс уменьшить будущий ущерб – по длинной цепочке посредников удалось выйти на личного массажиста Безразмерного из оне – персону очень значимую, поскольку обильные телеса олигарха были счастливы только тогда, когда ухаживали за ними с той нежной грубоватостью, которая свойственна умелому массажу в промежутке между парной и обертыванием в целебные водоросли.

С массажистом договорились, что ежели его хлопотами отчисления снизятся на двести рублей за изделие, то он получит сто двадцать и с прочими посредниками расплатится сам. Хлопоты представлялись трудом невеликим – всего-навсего убедить некую знакомую ему даму, со сравнительно недавних пор управляющую несколькими направлениями широко раскидистого бизнеса Безразмерного, – раньше же в бурной своей жизни она побывала вице-президентом нескольких банков, занимавшихся переводом прозрачно-чистого безнала в черный кеш или черного кеша в прозрачно-чистый безнал.

Дама зорко следила за точностью этой сложной бухгалтерии и не лишенной красоты головой своей отвечала за готовность к часу «Ч» – то есть к тому, чтобы за пару-тройку недель до того, как власти соберутся очередной намозоливший ей глаза банк прихлопнуть, вывести практически все контролируемые им средства далеко-далеко. Излишне говорить, что после этого государственное агентство, гарантирующее сохранность сравнительно небольших вкладов, обнаруживало, что ему предстоит раскошелиться еще на несколько десятков (а то и сотен) миллиардов. Владельцы же солидных сумм, не имевшие счастья быть членами честно́й компании подельников и соучастников, печально с этими ярдами прощались и несли следующие в другие банки того же сорта и целеполагания.

Подобным образом дама «отмеряла», согласно поговорке, семь раз, после чего, неоднократно объявленная в розыск, «отрезала». Поменяла масть, получила от подручных Безразмерного документы со слегка измененной фамилией и стала себе жить-поживать то в Испании, то во Франции, изредка наезжая в Россию для контроля за порученными ее присмотру бизнесами хозяина, которому была верна так, что все мужья ее и любовники обзавидовались.

Долго ли коротко, но массажист до дамы дозвонился и разговор свой с нею записал.

После чего, трижды дурак, дабы доказать героям нашим, что пусть безрезультатно, но старался, а потому имеет право хоть что-то выцыганить, запись эту им продемонстрировал.

Разговор оказался короток и (со стороны дамы) чеканен не хуже приговора суда высокой инстанции.

– Какого хера, – не поняла она, – мы должны отдавать им двести рублей за единицу? У них есть какой-нибудь ресурс, административный или силовой, о котором мы не знаем и которому надо отстегивать? Нет? Тогда пусть платят, сколько им сказано.

– Дорогая! – воскликнул массажист с богатыми модуляциями южан. – Они ребята умные, они эти двести рублей на развитие пустят. Сейчас пятнадцать тысяч штук в месяц продают, а скоро станут двадцать продавать. Потом двадцать пять! Потом тридцать! Вы с хозяином через полгода от них больше, чем сейчас, получать будете, клянусь!

Дама расхохоталась:

– Так ты уже посчитал, сколько тебе с этого отвалится, и вспотел от счастья, да? Ах, Роберт! Руки у тебя волшебные, член чудодейственный, а голова – говно! Этим твоим ребятам деться некуда, они все равно, просто чтобы выжить, продажи удвоят! А ты просишь, чтобы мы, если с сегодняшними продажами считать, шесть миллионов в месяц им и тебе дарили?! Роберт-джан, давай мы тебе за руки и член по полторы штуки баксов в месяц прибавим, только чтобы тупость свою ты нам больше никогда не демонстрировал. Хорошо?

Гвидона, – со всем его то унылым, то бодрым пессимизмом, – этот разговор почти не потряс: ну не получилось, мало ли всякого другого у них не получалось… Зато Троцкий – впервые в жизни – был размазан.

– В том, что откажут, я не сомневался, – говорил он Доктору Фаусту, – они же все это говноделание устроили не только для того, чтобы на производстве карт зарабатывать, но и чтобы дистрибьюторов давить. Так зачем нам послабление давать? Только потому, что попросил тот, кто лучше прочих жопу хозяину мнет? Но это-то все неважно, главное, они не сомневаются, что мы еще технологически улучшимся, – идеи такие есть, – и удвоим продажи, а после этого можно будет еще сильнее нас давить, чтобы заставить уже не тройное, а десятерное сальто сделать и опять удвоиться. В итоге мы творим чудеса, но зарабатываем всё меньше только для того, чтобы они загребали всё больше?! Получается, я для них – белка в колесе?!

«Они бодро рассказывали на экзаменах о вредоносности монополии, – думал Доктор, – и радовались, насколько же поумнел мир, что научился доказывать это строго, на изящных моделях и изящными рассуждениями. И как ему сейчас больно, когда все это проехалось по его жизни, когда уголовница без малейших признаков изящества Соньки Золотой Ручки растолковала тупому холую, какая на самом деле пыль эта Сережкина жизнь…»

И на следующий день стал писать электронное письмо своему бывшему дипломнику-заочнику Виктору Меркушеву – человеку с на редкость самостоятельным мышлением. Фермеру, унаследовавшему от отца недюжинный интеллект, а от матери – удивительное сочетание притягивающей людей милоты и непреклонной к ним взыскательности.

Отец его проделал сложный путь от выдающегося ученого-патологоанатома до вице-мэра, покончившего с собой в день своего юбилея и потрясшего при этом все уровни городской и областной власти сложно задуманной и виртуозно исполненной интригой[42]. После этого Виктор и мать его исчезли, и в Недогонеже лишь Доктор Фауст знал, что вовсе не бесследно исчезли, а основали в Парагвае еще одну процветающую русскую колонию.

«Прошло почти десять лет, – писал Доктор, – с тех пор, как вы с матерью повторили славное деяние генерала Беляева и его товарищей, а до них – отцов-иезуитов. Скажу честно, считал ваш отъезд бегством, вызванным стремлением оказаться как можно дальше от краев, где с твоим отцом и ее мужем случилась такая трагедия, но лишь теперь, старый упертый мудак, понимаю, как