Когда зацветут яблони - Алсу Идрисова

лучше! Помогите другим! Посадите перед домом цветок – вместо того чтобы сплетничать и злословить. И помните: вы все не бесправные рабыни! Вы – люди! У вас есть право голоса! Если мы объединимся, мы сможем сделать рай на земле, понимаете? Эту деревню превратить в рай! И тогда нам само чистилище будет не страшно! А вам, – она повернулась к матери Фарита, – я хочу сказать одно: возможно, вы и правы в своем гневе – не мне об этом судить. Но хочу вам напомнить выдержку из Корана. Женщина создана из ребра мужчины и никогда не выпрямится перед вами. А если вы захотите выпрямить ее силой, – она сделала зловещую паузу, – вы ее сломаете!

С этими словами она удалилась прочь, оставив Зульфию с вытаращенными глазами глядеть ей вслед.

Глава 54

День этот – на первый взгляд ничем не примечательный летний денек – запомнился каждому участнику событий на всю жизнь. Более того, именно этот день стал поворотным в нескольких судьбах – правда, непосредственные участники этих событий о том еще даже не догадывались.

– Это еще что за бунт? – председатель непонимающе смотрел на лист бумаги, лежащий перед ним. – Это как понимать?

– Это заявление. Подпишите. И я пойду, – отрывисто проговорила Эльза, от волнения позабыв о слове «пожалуйста».

В одной руке у нее был небольшой чемоданчик, в другой белый клочок ткани с вышивкой – правда, разглядеть рисунок не представлялось возможным. Не отрываясь, она смотрела в окно – там, во дворе конторы, возился рядом с телегой учетчик Нур.

Председатель хмурым взглядом посмотрел на чемодан, затем встал и тоже выглянул в окно. По ту сторону стекла он заметил обращенную на него пару внимательных глаз. Или, может, показалось?

– Сам вижу, что заявление. Далеко собралась, Эльза?

Женщина плотнее сжала губы. Председателю казалось, что она борется с подступавшими к горлу слезами.

– В Уфу поеду, – храбро ответила Эльза, сверкнув глазами. – Что мне здесь остается, одной старость встречать? А там сестра у меня, племянники – все не одна буду! Хоть нужна кому-то!

– Да ты здесь нужна, здесь! – хлопнул рукой по столу председатель. – Сенокос ведь на носу! Рабочих рук в колхозе у меня не так уж и много – все наперечет! Каждый свое дело делает! Кого я вместо тебя стога метать поставлю, а? Старуху Хаят или, может быть, Сабиру?

Он хотел рассмешить ее – Сабира славилась своим умением метать кривой стог. К такой работе ее после первого же неудачного результата больше не допускали, а по деревне ходила шутка – «скривился, как стог Сабиры».

Эльза даже не улыбнулась. В волнении она теребила и комкала белый платок. И – молчала.

– Ведь осиротеет колхоз без тебя! – добавил с горячностью Анвар Нуриевич. – Да ты и сама в городе жить не сможешь. Город – махина бездушная, кустики-деревья по линеечке… А здесь – посмотри-ка! – Он распахнул обе створки окна. – Воздух какой волшебный! Лес, поля, река – ведь все свое, родное! А главное – люди. Некоторые… – он помолчал, подбирая слова, – …некоторые пропадут без тебя, Эльза.

Эльза удивленно взглянула на председателя – шутит, что ли? Но нет. Анвар, казалось, говорил вполне серьезно. Вот только уговоров и слова «останься» она ждала совсем от другого человека…

Но их не было.

Заглянувший было в контору Нур, заметив Эльзу, нахмурился и сразу прикрыл за собой дверь, не решившись войти.

– Не осиротеет без меня колхоз! – звонко сказала она, выпрямляясь. – У колхоза вон новые руки появились в телятнике, быстрые да проворные. Нет, Анвар Нуриевич, и не уговаривайте. Не пропадет без меня никто – будут все жить как жили. А я… Слишком долго жила я пустыми надеждами. Пустоту в душе работой заполнять пыталась. Не вышло. Пришла пора и о себе подумать.

– Да ты подумала ли, что ты делаешь, Эльза? Тут ты сама себе хозяйка – дом свой есть, огород, баня! Хозяйство большое! А там чего? Приживалкой жить у сестры родной? Чужих детей в люльке качать?! Думаешь, благодарны они тебе будут? Или надеешься, что относиться к тебе будут как к матери родной?!

Анвар осекся вдруг и замолчал. Сам того не ожидая, он задел самое больное место в душе Эльзы. Понял он это лишь тогда, когда по щеке ее одиноко скатилась слеза. Скатилась прозрачной крупной градинкой – и пропала в складках платья.

– Да хоть бы и чужих! – глухо ответила она. – И благодарности мне их потом не надо. Одного хочется мне – возвращаться домой, где меня ждут. Где человеческим теплом веет от стен, духом живым, понимаете? Живым! А не холодом пустых лавок. Испеку каравай хлеба – а есть его некому… Так и лежит по три дня, черствеет – одной много не съесть…

Анвар Нуриевич молчал. В глубине души он понимал терзания этой прекрасной женщины. Знал он, не понаслышке знал, как беззаветно любила она своего Нура. Как ждала его всю жизнь – до сих пор ждала!

Не раз и не два пытался он убедить его пересмотреть свое решение:

– Ведь тебя она ждет, тебя. И замуж потому не выходит, как не понимаешь ты?

– Пусть не ждет! Никто не просит ее ждать! – зло отвечал Нур. В глазах его, таких веселых и смешливых до Великой Отечественной, теперь навсегда застыла черная тоска. Он почернел лицом, осунулся, но… все это время не сделал ни единой попытки прийти к Эльзе. Напрасно клялась она, что любит его, несмотря на увечье, напрасно убивалась и плакала. Он был неумолим. Заметив издали ее хрупкую фигурку, спешил перейти на другую сторону улицы. Избегал смотреть в глаза. И даже срывался на грубость, если она становилась слишком навязчивой. Эльза плакала и уходила.

– Да ведь любит она тебя, – увещевал председатель.

– Не меня она любит, Нуриич! Не меня, а того молодого парня, которого на фронт провожала. Которому письма писала. Которого ждала с победой. И не дождалась! Нет того парня больше! – Нур говорил горько, безнадежно. – Не дождалась. Сгинул там парень этот, в кровавом бою где-то под Польшей. А домой вернулся калека – чужой ей человек, сломленный и… уже никому не нужный. И не надо меня жалеть! Оставьте вы все меня в покое! Уйдите со своей жалостью! – срывался он на крик и кричал так отчаянно, словно молил о неведомой ему самому помощи.

Знакомые, обиженные в лучших своих порывах, понемногу отворачивались от него. Люди вообще часто ждут благодарностей за свои благодеяния – правда, особо не разбираются, нужны ли эти благодеяния кому-то, кроме них самих.

– Что ж, ладно. – Анвар Нуриевич остановился перед Эльзой, взглянул пронзительно в наполненные слезами глаза. – Эхма, не хотел отпускать тебя, да, видно, придется. За домом пригляжу, не волнуйся. И это… Возвращайся в родные края, если вдруг там у тебя не срастется. Не забывай нас, пиши!

– Не забуду! – Эльза порывисто и крепко обняла Анвара Нуриевича, уткнулась ему в пропахший машинным маслом лацкан черного пиджака. – Я еще раз приеду – как покупателей для дома найду… Спасибо вам за все. И вот еще что, Анвар Нуриевич… Просьба у меня к вам!

– Говори, Эльза!

– Передайте это вашему учетчику! – Она вложила в раскрытую ладонь председателя белый платок и, прежде чем Анвар успел спросить что-либо, выскочила из конторы, всхлипывая. Дверь за ней тяжело захлопнулась.