Когда зацветут яблони - Алсу Идрисова

не знаю, Лизавета, как получилось так, да Георгий Никитку к себе насовсем забрал, все документы оформил и видеться с ним не разрешает. Это кто ж ему право такое дал – запрещать бабке с внуком родным видеться? Я – к Никитичне с расспросами, а она не знает ничего! Ну, я адрес-то выведала у нее да поехала!

Полную сумку гостинцев накупила: пряников, конфет с печеньем, мармалату. Никитке в подарок книжку купила красочную – ну, думаю, обрадую мальца. Носки ему тепленькие связала из козочки. Мама!.. Голова моя в городе сразу кругом пошла: машин-то, людей-то столько, господи, – как муравьев в муравейнике! И как они все в своих городах живут? Деревья по линеечке высажены, цветочки все такие культурные. Мало жизни во всем этом, Лизавета. Не дышится в городе полной грудью, как привыкла я.

И люди странные какие-то. Не здороваются, все бегут куда-то сломя голову, чуть ли не спотыкаются. Подрастерялась я малехо — я ведь, кроме как Юркиного дома, и не знаю в этом городе ничего. Спасибо, на вокзале люди добрые нашлись. Они и научили, подсказали, куда идти. С вокзалу на транвае до самого их дома доехала.

Ну, думаю, слава тебе господи, доехала, внучка своего увижу родненького. А только Георгий меня в дом не пустил. У нас, говорит, маленький скоро будет, нечего тут ходить, инфекцию разносить.

Я заголосила было, что он с родной бабкой мальцу видеться не дает. А он мне сурово так говорит: «Катерина, – говорит, – Ивановна. Мать его биологическая, Лизавета, отказалась от ребенка – поэтому вы больше себя родней можете не считать. Вы, – еще говорит, – не беспокойтесь, мальчик живет в хороших условиях и ни в чем не нуждается». Вот прямо так и сказал. Не нужно, говорит, приходить сюда и травмировать его психику – он еще якобы от истории с матерью не отошел. Плачет по ночам будто.

Я говорю: «Конечно плачет. Поди, скучает по мамке-то и бабушке». А он весь скривился так и говорит: «Лизавету с большой натяжкой можно было назвать хорошей матерью. Да и от вас несколько месяцев ни слуху ни духу не было. Что же так поздно о внуке родном вспомнили?»

Ну я уж хотела ему объяснить, что пожар у нас случился, а потом думаю – а зачем? Вот тут прям, на грязном пороге, и рассказывать ему о жизни своей горемычной? Да поймет он разве, бессердечный этот, разве пожалеет?

Стою с сумками этими, плачу. Глаз поднять не могу. А тут Никитка неожиданно сам выскакивает.

«Папка, – кричит, – Лара просила, чтобы ты дверь закрыл – дует». А как увидел меня – обомлел. Слова вымолвить не может. Стоит и смотрит на меня, а я – на него. «Никитушка, – говорю, – не признал меня ли ты, че ли?»

А он возьми да и спроси: «Ты с мамой приехала, бабуля?» Признал, значит. Обняла я его крепко и заплакала. Прямо там же, на пороге, приголубила, подарки вручила и уходить уж было собралась, да куда там! Вцепился в меня. «Бабуля, – кричит, – скажи маме, что скучаю я, пусть приедет». Не хотел отпускать меня, да Георгий насильно его руки разжал и в дом увел плачущего. И дверь закрыл. Даже гостинцев моих не взял.

А мне сказал напоследок: «Прощайте, Катерина Ивановна. Уж простите, что чаем не угостил – видите, ребенок нервничает. Дорогу сюда забудьте, иначе мне придется квартиру разменивать. Уходите, говорит, нам здесь сквозняков не надо».

Ну я и ушла. Все пакеты со сладостями и подарки там и оставила под порогом – уж сил не было обратно тащить. Обратно к Лидии поехала. И всю дорогу сердце у меня разрывалось. Что же это делается, Лизавета? Разве виданное это дело, чтобы родной ребенок у чужих в семье рос? Ведь он этому Георгию никто, хоть и папкой зовет его.

Жду ответной весточки от тебя, Лизонька. Здоровье у меня уже не ахти какое, подводит. Давление скачет по утрам, сердце не на месте – все об вас, деточках своих родимых, думаю. Разбросало кого куда – не знаю, свидимся ли или так и помру на чужой стороне?

А по ночам, Лизавета, мне наш старый дом снится. Тополь у крыльца ветками качает. Войти бы сейчас в дом – там портреты ваши со стены на меня глядят. Да только все в пожаре сгорело – и портреты, и вещи. А тополь спилили до основания – он тоже в огне пострадал. Эх, вернуться бы сейчас туда, на свою землю – и силы будто бы найдутся, и здоровье вернется. И вы все рядом будете.

Лида-то ничего не говорит мне. Мол, живи, с тобой веселее. Да я-то знаю, что к одиночеству она привыкла за всю жизнь – тяжко ей, наверно, со мной. Жила сама себе хозяйкой. У нее ведь дома свои порядки, Лизавета. И тяжко мне очень – в чужом доме приживалкой живу.

А тут Клаву недавно в райцентре видела, когда за гостинцами ездила. Они таперича там живут – фатерку им дали отдельную с удобствами. И Котька не пьет больше – ни-ни! За ум взялся, говорит! Игрушки делает детям и мебель из дерева собирает. Так что все у них наладилось, все слава богу.

Клавдя и предложила мне денег в долг дать немного – чтобы я домик маленький застроила на своем участке и баньку-землянку. Может, чует вину за пожар-то, хоть Котька и отпирается. «Поможем, Ивановна, – говорит, – чем можем». А только денег нет у меня, Лизавета. Все сбережения в огне сгорели, а с пенсии своей откладывать не получается. Три тысячи рублей надо для начала – а где ж их взять? И помочь некому. Спасибо Клавде, она за участком нашим присматривает и картошку там растит. Осенью привезти обещалась.

Пиши, Лизавета, не пропадай. Благослови тебя Господь и наставь на ум истинный. Я тебе иконку бумажную в письмо вложу – ты носи ее при себе в одежах. Пусть сил она тебе придает.

Прощаюсь. Твоя мать Катерина Ивановна Коломийцева».

Письмо это Лизавета перечитала два раза. Встреча бабушки и внука так живо предстала в ее сознании, словно она сама была там, на пороге квартиры Георгия, и наблюдала за всем со стороны. И мальчишку этого – он представлялся ей почему-то худым и оборванным – хотелось прижать к себе и, гладя по голове, шептать: «Теперь я с тобой, сыночек. Я никуда больше от тебя не уйду». Решив со следующего месяца собирать деньги для матери и успокоив немного едкий голос совести, Лизавета отправилась к лейтенанту. Засыпая на его широком плече, Лизавета прижимала ладони к плоскому животу и молилась о том, чтобы Бог послал ей ребеночка – точную копию Малинина, принадлежащую по праву ей, ей одной! Ребенок этот стал бы оправданием ее жизни…

В душе ее, несмотря на отчаянную, всепоглощающую любовь к лейтенанту, жила пустота. Еще молодое тело ее хранило следы тех абортов, что сделала она от Георгия. Ах, если бы рядом была Варвара – та самая травница, умевшая заговаривать боль и шептавшая лечебные заговоры! Она бы уж помогла ее горю, сумела бы заговорить бесплодие. Горькое осознание того, что она, Лиза, сама отрезала себе путь к счастью, мучило ее по ночам, не давая спокойно спать. Но Лизавета знала – сдаваться и отчаиваться еще слишком рано.

Глава 59

Посреди ночи Танзиля вдруг проснулась, словно от нехватки воздуха. Снова этот сон! Погибшая сестра