Весновка - Валентин Арсеньевич Николаев

начинай в затоне второй ремонт! Конечно, и начальник Блохин тоже весь день на берегу, он старается первым встретить капитанов, раньше механиков. Капитаны уж знают его привычки. Знают и уважают его. Но не меньше и боятся. Другой начальник все лето на легком катере по Унже шныряет. А Блохин нет. Он садится на попутный. И как сел, встает по левую руку капитана и не уходит из рубки, пока не приедет на место. Стоит и все спрашивает: когда будет следующий буй по правому берегу, когда надо выходить на створы? Или: как бы разошелся со встречным плотоводом вот в этой излучине, почему не сбавляешь ход перед формировочной сеткой?.. И так без конца. А капитан как на иголках: Блохину не соврешь, он капитан. И отец у него был капитаном, до пенсии ходил на катере, в лучших был. А Блохин-сын стал уж начальником надо всеми в затоне, в том числе и над отцом.

— Куда бежишь!.. — спрашивает он первого встречного капитана.

— Да вот огни ходовые не все горят, пусть посмотрят…

— А сам не можешь?

— Так ведь я не инженер, — отвечает обескураженный капитан.

— А тут инженера и не надо: иди по проводке от аккумулятора до самой лампочки — и найдешь. Проверь все предохранители, выключатели по порядку… А то взяли моду со всякой мелочью к механикам лезть! У них сейчас серьезной работы вот так! Ну-ка пошли, сейчас найдешь… — Так Блохин приучает молодых капитанов к самостоятельности и поднимает авторитет своих механиков.

Одну за другой закрывали на Унже и на ее притоках следом за нами запани: как бы ни прошел весенний сплав, а подошла пора летнему — начинай его расторопно, вовремя.

Было двадцать четвертое апреля. В иные весны катера в это время только еще выходят из затона. А нынче — возвращались!

То и дело попадались по берегам огромные штабеля желтоватого леса, уже готового к летнему сплаву. Земля вокруг штабелей была еще голой, холодной, еще совсем бесприютной, хотя солнышко становилось уже жарким, прилипчивым. Как быстро промелькнули эти полторы недели! А на реке началась и уже закончилась целая сплавная страда!

Отшумела весновка… Вслед за перелетными птицами мы проводили весну к речным верховьям, туда, на север, а сами снова бежим назад, уже навстречу лету, торопимся в свой родной затон…

Вовсю цвели вербы. Белой и желтой кипенью плыли они нам навстречу — одни пока красовались среди голых лесов. Чибисы выходили с лугов от свежезеленеющих мочажин, выстраивались шеренгой по самому яру и долго неотрывно смотрели нам вслед. В бинокль хорошо были видны их белые грудки, коричневато-темные бока и острохохлатые головы, которые они медленно поворачивали за уходящими катерами. Они будто прощались с нами.

Ну что ж, до новой весны, до будущей весновки!

Нет, не зря, видимо, загадал я о новой весновке: на следующий год я вновь оказался на Унже. Правда, по реке уже никуда не ходил, а жил постоянно в Мантурове. Вода пришла нынче поздно и держалась против обыкновения очень долго. Май входил в силу; уж легкой зеленью, будто призрачным дымом, подернуло прибрежные кусты; ночи стояли теплые, тихие, в сплошном соловьином торжестве… И непривычно было видеть в такие ночи огни весенних плотов, слышать шлепанье плиц, предостерегающие гудки… А плоты все шли и шли: настал их черед. А до этого — вода не позволяла. Теплоходов в этом году хватало: пароходство, наученное опытом прошлой весны, выделило их больше тридцати. Одним словом, весенний сплав заканчивался удачно.

И все-таки не стерпел я, в один из дней зашел в головную Мантуровскую сплавконтору. Николай Арсеньевич Новиков — давний бессменный директор ее — встретил меня как знакомого, и видно было, что нынешним сплавом доволен. Выходило, что и говорить нам о текущей весне как будто не стоит. Назвал мне Новиков несколько цифр, близких к плановым, и все стало ясно. Заговорил он о перспективах, о будущем сплава с позиций современной экономики, техники, разумного лесного хозяйствования и с первых же слов приятно удивил меня своей эрудицией, широким и убежденным взглядом на будущее не только Унжи, а всего нашего лесного хозяйства.

— Убывает унженский лесок, убывает… — вздыхал он. — И будет еще убывать (и даже критически), если не перестать рубить. Особенно хвойник! Надо сокращать объем работ, количество кубометров, переносить центр лесоразработок в Сибирь… Хотя бы временно.

Да, пора дать отдых европейским лесам и рекам, надо помочь рекам углубить и очистить свое русло, пополнить запасы воды (а это находится в прямой зависимости от силы прибрежных лесов), надо дать пожить вольной жизнью рыбе и птицам. Ведь сплав — молевой особенно — всему этому большая помеха! Но как же быть устоявшимся, отрегулированным сплавным предприятиям, целым тысячам лесорубов, сплавщиков? Чем им заниматься? Не надо думать, что сплав прекратится сразу и начисто. Пусть в малых объемах, но он будет еще продолжаться. А высвободившиеся со сплава рабочие найдут себе место на лесозаводах и комбинатах. Такие заводы на Унже есть: фанерный и лесозавод — в Мантурове, здесь же строится (правда, медленно) биохимический комбинат, который будет из древесного сырья изготовлять кормовые дрожжи для скота; есть лесозавод в поселке Первомайском, есть тарные цеха в других поселках… Однако всего этого пока мало. Пока что эти «малогабаритные» предприятия берут ничтожную долю от полутора-двух миллионов кубометров, ежегодно сплавляемых по Унже. Большая часть этих кубометров транспортируется в Волгу.

И все-таки значит ли из всего вышесказанного, что леса на Унже иссякают начисто? Вовсе нет. Кончается зрелая древесина хвойных пород. Но рядом доживает до старости и валится наземь осина, ольха, липа, иногда береза… За что же такая немилость к этим лиственным породам? Плавать не умеют. Сколько осины, проклятой сплавщиками, лежит на унженском дне! И никто об этом не сожалеет. А кому она нужна, кроме спичечных фабрик? Вот поэтому большая часть осины совершает свой трудный путь под снисходительным штампом «дрова». А какие из осины дрова! Только дымоход прочищать, как говаривали в старину.

Пора, давно пора пересмотреть наше отношение к этому дереву! Ведь финны, к примеру, делают из осины лучшую в мире бумагу! А мы на это производство пускаем отборный хвойник. Да, осина — дерево быстропортящееся, особенно скоро у нее загнивает сердцевина. «В середку к ней хоть в тулупе полезай!» — еще и сейчас, бывает, услышишь от лесовиков. Да, с изъяном порода. И колется она плохо, и сохнет долго. Но есть у осины и свои преимущества: она неприхотлива к почве, быстро растет, сырая податлива к обработке (издавна из осины делали лодки-долбленки, изготовляли дранку для крыш…). Высохшее изделие из