Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

(по-японски: ча). Столов, стульев и кресел, как у нас, конечно, не полагается: зато имеется множество мягких подушек, разбросанных по полу, и надо научиться сидеть на своих собственных икрах. Маленькие мусмэ бесшумно двигаются взад и вперед, поправляют белоснежные палочки, которые здесь употребляют вместо ножей, ложек и вилок, наливают из фарфоровых графинчиков теплое саке в чашечки и вообще всячески стараются быть полезными.

Ничего нельзя сделать без того, чтобы при вас не была какая-нибудь мусмэ, – даже в таких случаях, когда нужно быть одному.

Они ходят по вашим пятам, как тень Петера ІІІлемиля[20].

– Не угодно ли вам послушать музыку?

– Конечно, с удовольствием.

– Аригато (спасибо).

Тотчас же появляются две хорошенькие молодые девушки, одна другой лучше и наряднее. Они усаживаются у бумажной стены, берут в руки сямисэн и кото (цитру) и беспрестанно перебирают струны.

– Не угодно ли вам посмотреть танцы?

– С удовольствием.

Являются танцовщицы, фантастически одетые в богатые, сверкающие платья и танцуют.

Наступает ночь.

Отуманенные любезным приемом, улеглись мы, наконец, на жесткие матрацы между четырьмя бумажными стенами и положительно пробуем себя ущипнуть, чтобы убедиться в том, что все это не сон, что эта привольная жизнь – действительность.

Снаружи, на веранде, в цветном фонаре горит огонь; издалека доносятся пение, веселый смех и звуки сямисэна; временами на просвечивающих ширмах мелькает какая-нибудь тень.

Кто это спит в соседней комнате?

Стоит только слегка раздвинуть ширмы, чтобы увидеть. Впрочем, можно обойтись и без этого, так как бумагу легко проткнуть пальцем.

Так и есть, нас предупредили.

Послышался треск прорванной бумаги, в отверстии показался пальчик, потом исчез, а вместо него оттуда смотрит блестящий, черный, любопытный глаз.

Крак!

Еще одно отверстие, еще один глаз.

Как, однако, любопытны эти японки!

С другой стороны, из смежной комнаты, послышались вздох и легкое постукиванье, точно капельмейстер стучит своей палочкой по пюпитру. Легкий запах табаку проникает к нам через щели. Нас также разобрало любопытство.

Кто бы там был?

Осторожно и бесшумно прорезаем мы перочинным ножом небольшое отверстие в самом низу, у пола, и видим мусмэ, сидящую на корточках перед своим матрасом в самом легком костюме; перед сном она курит крохотную трубку, величиной не больше карандашика, с насаженным на него наперстком. Она раз, другой потянет, потом вытряхнет ее, постукивая о жаровню, и затем опять вкладывает в наперсток табак, свернутый пальцами в горошину. Таким образом выкуривает она пять-шесть трубок, потом ложится на свой матрац, предварительно осторожно подложив себе под затылок деревяшку вместо подушки, чтобы не испортить старательно сделанной прически, и, наконец, натягивает на свое крохотное тело толстое цветное одеяло.

Спокойной ночи! Подозревает ли она, что подле нее находится европеец? Слышала ли она его вздох? Ведь не все японки любопытны. Она уснула.

На следующий день утром та же история.

В Японии не принято стучать в дверь и дожидаться позволения войти. В самый неудобный момент вашего одеванья ширмы раздвигаются, и к вам, вместе с ласкающими лучами солнца, входит улыбающаяся девица Весна. Ванна, завтрак и все прочее готово. В это время матрасы сворачиваются и уносятся, ненужные принадлежности костюма и другие вещи прячутся в чемоданы, ширмы раздвигаются, пол чистится и полируется, как зеркало, и нигде не видать ни пылинки.

Обедаем мы вместе с японцами и японками. «Чау» (т. е. кушанья) подаются среди комнаты на маленьких столиках с глубокими, церемонными поклонами, точно все гости – коронованные особы.

Большая, низкая комната со всех сторон открыта; спереди видна улица, сзади – садик с тщательно расчищенными дорожками, зеленым дерном и странно подрезанными деревьями. В середине его, как раз перед нашим «табльдотом», расположен небольшой бассейн с чистой водой, окруженный искусственными скалами. В то время как мы обедаем, является японец, направляется через сад прямо к бассейну, сбрасывает с себя кимоно и совершенно голый входит в воду. Окунувшись несколько раз, он вылезает опять на землю, становится в присутствии женщин, девушек и четырнадцати-пятнадцатилетних мусмэ и вытирает полотенцем свое мокрое тело.

Сколько было бы возгласов: «Ах! Shocking!» Сколько обмороков и сколько потребовалось бы нюхательных солей, носовых платков и пр., если бы такой казус произошел у нас в Европе!

Здесь же никто не обращает на него внимания; на него смотрят так же равнодушно, как на деревья, на небо, и никто не останавливает на нем своего взгляда; ни одна пара глаз не опускается стыдливо. И когда купальщик, наконец, присоединяется к нам, чтобы принять участие в «тиффине» (tiffin – второй завтрак), то обменивается со всеми церемонными поклонами.

Мы собираемся уйти из гостиницы. Перед приподнятым полом большого зала (который, собственно, и есть гостиница), среди множества гэта, т. е. японских деревянных башмаков, стоят и наши сапоги.

Маленькие девушки услужливо подбегают к нам, чтобы помочь нам надеть нашу обувь, и, когда мы собираемся уходить, они опять бросаются на пол и с поклонами и улыбками говорят вам вслед: «Сайонара, сайонара» («До свиданья!»).

Эти мусмэ – одни из наиболее скромных женщин, с которыми европейцу приходится встречаться в Японии. Следующий высший разряд – «майко» и «гейши».

Больше всего их в Токио и Киото, т. е. в новой и старой столицах, а самые искусные и знаменитые в стране находятся в Осаке и Нагое. Они не подвизаются в определенных театрах, клубах, чайных домах и других увеселительных заведениях, как наши народные певицы, балерины, субретки и т. д.; они также не соединяются в товарищества, странствующие труппы, дающие представления в театрах-варьете, в кафе-шантанах и пр., но живут в разных частях города у своих учителей или родителей, и их приглашают лишь на определенные часы к какому-нибудь торжеству.

Самые молоденькие из них – майко (танцовщицы), и только после того как они в течение нескольких лет подряд веселят мужчин своими танцами, майко становятся гейшами (певицами).

В этой роли они пребывают до двадцати или самое большее – до двадцати пяти лет, а потом исчезают, чтобы уступить место другим, помоложе.

Майко и гейши составляют исключительную особенность Японии. Я видел подобных, хотя и не таких очаровательных, профессиональных увеселительниц в Китае и Корее, но больше ни в каком месте земного шара. Без них нельзя себе представить Японии.

В то время как в отелях и чайных домах разные мусмэ заботятся о личных удобствах посетителей, майко развлекают их танцами и драматическими представлениями, а с гейшами можно очень приятно провести время в разговорах и шутках, так как они очень интеллигентны и получаюсь классическое образование. К тому же все три разряда этих девиц, т. е. мусмэ, майко и гейши, отличаются молодостью и красотой.