Нам нужны новые имена - НоВайолет Булавайо

резиновой уткой во рту. Она бросает ее мне под ноги и поднимает умоляющий взгляд. Когда я никак не реагирую, она тычется головой в мою левую ногу; я вздрагиваю и напрягаю ногу, подавляя желание пнуть собачку. Я с тобой не вожусь, говорю я мысленно и принимаюсь протирать столешницы, хотя уже вымыла их.

Эгей, да тут красота, говорит Элиот, входя на кухню. Когда он говорит «тут», получается «тють»: Тють хорошо. Тють пицца в холодильнике. Он бросает на столешницу ключи, открывает холодильник, выуживает оранжевую бутылку с минералкой, откручивает крышечку и кидает ее в мусорку у стены напротив. Промахнувшись, пожимает плечами и принимается пить воду из горлышка, двигая кадыком с каждым глотком. Затем рыгает и ставит бутылку на стол; о том, чтобы поднять крышечку, он и думать не хочет.

Ну, как там у тебя? говорит Элиот. Это он о моей стране. Ему нравится эта глупая фразочка — «как там у тебя»; а я ненавижу, как он ее произносит, словно моя страна — распоследняя дыра. Не дожидаясь моего ответа, он говорит: Ты не знакома с моей дочерью Кейт? Она только что из колледжа. Кейт, это Дарлинг, племянница Фосталины. Ты ведь помнишь Фосталину? Работала в отеле, иногда сидела с тобой и Джои. Элиот поворачивается к Кейт, которая робко стоит на пороге кухни, словно ей нужна виза, чтобы войти.

Привет, говорит она. Я киваю и смотрю на нее. Ей невдомек, но я уже знаю все, что только можно знать о ней. Например, две недели назад в колледже она пыталась покончить с собой после того, как с ней порвал бойфренд, сказав, что она недостаточно сексуальна, а ее родители не в курсе. Я знаю, что, глядя в зеркало, она видит страшную толстую корову и ненавидит свое тело, потому что оно выглядит не так, как ей хотелось бы. Из-за этого она морит себя голодом, о чем ее родители тоже не знают. Я также знаю, что если она все-таки поест, то потом идет в ванную и вызывает рвоту. Все это записано в дневнике, который я нашла под ее кроватью, когда убиралась в ее комнате; я прочла его, потому что спрятанные вещи хотят, чтобы их нашли. Мне интересно, как она живет, как справляется с голодом, с этими ужасными длинными когтями, которые скребут и скребут в животе, — отчего все плывет перед глазами, ноги дрожат, мысли путаются, и ты готова на все, буквально на все ради единственной крошки.

Кейт лоснится от пота, ее длинные волосы, почти черные, липнут к лицу. Она не уродина; вообще-то я считаю ее очень, очень симпатичной и не понимаю, в чем ее проблема. На вид она не сильно старше меня. Она продолжает стоять, где стояла, будто ждет моего разрешения, чтобы сдвинуться с места. Собачка теперь пристает к Элиоту, прыгает вокруг него и все такое, так что он открывает буфет, достает пакет с лакомствами и протягивает ей одно. Собачка берет его с ладони и уносится.

Ты собираешься поесть чего-нибудь? говорит Элиот, направляясь к лестнице.

Да, только сперва душ приму, говорит Кейт. Ее голос кажется таким далеким, словно его, типа, задержали на границе или вроде того. Она идет вслед за отцом; мне интересно, где ее мать, но лучше об этом не спрашивать. Я смотрю, как Кейт поднимается — в футболке с надписью «Невидимые дети», облепившей тело так, что проступают кости. Я застываю на секунду и думаю о том, что именно она сделает, поднявшись к себе: действительно примет душ или зайдет в туалет и сотворит какую-нибудь дикость. И достанет ли из-под кровати — до или после этого — свой дорогой дневник, чтобы записать в него свою дорогую галиматью.

Какое-то время спустя я оборачиваюсь, закончив оттирать дверцы холодильника, а она стоит у меня за спиной, точно привидение. Интересно, сколько она так простояла? Волосы у нее влажные, а футболка теперь с эмблемой Корнелла, как у Бастарда.

Ты учишься в Корнелле? говорю я. Когда я думала о поступлении в колледж, то собиралась подаваться в Корнелл, потому что мне казалось, что я уже знаю его, словно между нами существовала некая связь, но потом я увидела стоимость обучения и чуть не сдохла; иностранной студентке типа меня получить стипендию очень трудно. Но я все равно тронута этой футболкой, и у меня такое чувство, что сейчас из воздуха возникнет Бастард и вся наша орава. Я начинаю размышлять о том, чем мы стали бы заниматься в этом квартале, название которого я все время забываю. Я открываю рот, почти готовая рассказать Кейт о Бастарде, Парадайзе и остальных, но потом закрываю; нечего тут рассказывать.

Я смотрю, как она движется по кухне, словно кошка, открывая холодильник, заглядывая в шкафы и в ящики. Я занимаюсь тем, что тру раковину, хотя уже оттерла ее раньше; на самом деле мне интересно, что Кейт будет есть. Когда же она наконец сооружает себе завтрак на тарелке — пять изюмин, одна маленькая круглая штучка и стакан воды, — я начинаю смеяться.

Она поворачивается ко мне со смущенным видом, и я складываюсь пополам. То есть это сильнее меня, я просто подыхаю со смеху. Потому что посуди сама, мисс я-хочу-быть-сексуальной: твой холодильник ломится от еды, и сколько бы ты ни голодала, ты никогда не поймешь, что такое реальный, настоящий голод. Оглядись и посмотри, сколько у тебя дорогих вещей, которые тебе даже не нужны; у тебя есть кровать, достойная королей; ты учишься в Корнелле и можешь стать кем захочешь; тебе даже убирать за собой не нужно, потому что это я за тебя делаю, прямо сейчас; твоя собачка имеет гардероб, который мне не по карману; и плюс ко всему ты живешь в родной стране, — так чего тебе реально не хватает?

Потом за мной заезжает Васко да Гама, и я прощаюсь с Кейт. Она не отвечает, и я понимаю, что она дуется на меня, но мне почти без разницы, ведь я не тырила ее гуавы. К тому же я работаю не на нее, а на ее отца, и сомневаюсь, что он уволит меня по первому ее слову. Тем более что на следующей неделе я вроде как начну учить его моему языку, так как они с братом собираются в мою страну — застрелить слона, о чем он мечтает с детства. Не знаю, где ему пригодится мой язык, — может, он, типа, собирается спросить слона, как тот смотрит на то, чтобы его убили, или вроде того? В общем,