По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

нее было живое, с мелкими, но правильными чертами, которые, вместе с ярким румянцем на щеках и сочной краснотой губ, свидетельствовали о том, что предки ее хорошо питались и были хорошо образованны.

– Меня не интересует ничего, что старше двадцати лет, – продолжила она. – Заплесневелые старые картины, грязные старые книжки – их запихивают в музеи, когда они годятся только в печку.

– Вполне с вами согласна! – засмеялась Хелен. – Правда, муж мой тратит жизнь на то, чтобы откапывать рукописи, которые никому не нужны. – Ее позабавило выражение испуга и неодобрения на лице Ридли.

– В Лондоне есть умный человек по фамилии Джон[49], который пишет намного лучше старых мастеров, – сообщила миссис Флашинг. – Его картины приводят меня в восторг, а всякая старина меня совершенно не трогает.

– Но даже его картины состарятся, – вставила миссис Торнбери.

– Тогда я их сожгу или завещаю сжечь, – сказала миссис Флашинг.

– Кстати, миссис Флашинг жила в одном из прекраснейших старинных домов в Англии – в Чиллингли, – поведала присутствующим миссис Торнбери.

– Будь моя воля, я сожгла бы его завтра же, – засмеялась миссис Флашинг. Ее смех был похож на крик сойки – резкий и безрадостный. – Зачем человеку в здравом уме эти огромные дома? – спросила она. – Если ночью спускаешься вниз, на тебя сыплются тараканы и свет постоянно отключается. Представьте, вы открываете горячую воду, а из крана ползут пауки, что вы будете делать? – При этих словах она уставилась на Хелен.

Хелен пожала плечами с улыбкой.

– Вот это мне нравится, – сказала миссис Флашинг, кивнув в сторону виллы. – Маленький домик в саду. У меня был такой когда-то в Ирландии. Утром можно было прямо с постели срывать ногами розы через окно.

– А садовники не удивлялись? – спросила миссис Торнбери.

– Садовников не было, – хохотнула миссис Флашинг. – Только я и старуха без единого зуба. Знаете, в Ирландии они, бедняги, лишаются зубов после двадцати. Но политикам этого не понять, во всяком случае Артуру Бальфуру[50].

Ридли вздохнул, поскольку не ожидал понимания чего-либо от кого-либо, и меньше всего – от политиков.

– Однако, – произнес он, – в одном я вижу преимущество дряхлого возраста – ничто не имеет значения, кроме еды и пищеварения. Я лишь прошу – позвольте мне догнивать в одиночестве. Очевидно, что мир несется во весь опор в преисподнюю, и я только могу сидеть тихо и вдыхать как можно больше табачного дыма, – простонал он и с меланхолическим видом намазал джем себе на хлеб. Эта резкая дама явно была ему несимпатична.

– Я всегда возражаю мужу, когда он так говорит, – ласково проговорила миссис Торнбери. – Ах, мужчины! Что бы вы делали без женщин!

– Прочитайте «Пир», – мрачно сказал Ридли.

– «Пир»? – крикнула миссис Флашинг. – Это латынь или греческий? Скажите, есть хороший перевод?

– Нет, – ответил Ридли. – Вам придется выучить греческий.

Миссис Флашинг опять закричала:

– Ха-ха-ха! Я лучше буду дробить камни на дороге! Всегда завидовала этим людям в очках, которые дробят камни и целыми днями сидят на этих милых кучках. Мне бесконечно милее дробить камни, чем чистить курятники, или кормить коров, или…

Тут из нижнего сада пришла Рэчел с книгой в руке.

– Что это за книга? – спросил Ридли после того, как она со всеми поздоровалась.

– Гиббон, – ответила Рэчел и села.

– «Упадок и разрушение Римской империи»? – спросила миссис Торнбери. – Чудеснейшая книга, я знаю. Мой дорогой отец всегда нам ее цитировал, в результате чего мы дали себе слово не прочесть из нее ни строчки.

– Гиббон, который историк? – вступила миссис Флашинг. – Я связываю с ним счастливейшие часы в моей жизни. Мы любили читать Гиббона лежа в постели – помню, об избиениях христиан, – когда нам уже полагалось спать. Это не шутка – читать такую толстую книгу, текст в две колонки, при свете, проникающем через щелку в двери, да еще от ночника. К тому же ночные бабочки – полосатые, желтые – и мерзкие майские жуки. Луиза, моя сестра, хотела, чтобы окно было открыто. А я – чтобы закрыто. Каждую ночь мы дрались насмерть из-за этого окна. Видели, как ночная бабочка погибает в ночнике? – спросила она.

И опять беседа была прервана. Хёрст и Хьюит показались в окне гостиной и затем вышли к чайному столику.

Сердце Рэчел быстро забилось. Она почувствовала, как все вокруг приобрело необычайную глубину и четкость, как будто при появлении молодых людей с поверхности предметов слетел некий покров. Однако приветствия прозвучали вполне обыденно.

– Простите, – сказал Хёрст, поднимаясь со стула сразу после того, как сел. Он сходил в гостиную и вернулся с подушечкой, которую аккуратно подложил под себя. – Ревматизм, – сообщил он, усаживаясь во второй раз.

– Это после танцев? – спросила Хелен.

– Стоит мне физически устать, за этим всегда следует приступ ревматизма. – Он резко выгнул назад кисть руки. – Прямо слышу, как трутся друг о друга мои отложения солей!

Рэчел посмотрела на него. Ей было смешно, и в то же время она испытывала почтение: верхняя часть ее лица смеялась, а нижняя изо всех сил старалась сдержать смех.

Хьюит подобрал с земли книгу.

– Нравится? – спросил он вполголоса.

– Нет, не нравится, – ответила Рэчел. В самом деле, она полдня пыталась читать эту книгу, но почему-то все великолепие, в котором Гиббон предстал поначалу, угасло, и Рэчел, как ни старалась, не могла уловить смысл. – Она раскручивается, раскручивается, как рулон клеенки, – рискнула Рэчел. Эти слова предназначались одному Хьюиту, но Хёрст вмешался:

– Что вы хотите сказать?

Рэчел тут же устыдилась своего сравнения, потому что не могла обосновать его трезвой критикой.

– Если речь идет о стиле, то он, вне всяких сомнений, совершенен и не знает равных, – продолжил Хёрст. – Каждая фраза фактически идеальна, и острота ума…

«Уродливая внешность, гадкие мысли, – подумала она вместо того, чтобы думать о стиле Гиббона. – Да, но зато мощный, пытливый, упорный ум». Она посмотрела на его крупную голову с непропорционально большим лбом, в его проницательные и строгие глаза.

– Отказываюсь от вас, отчаявшись, – сказал он полушутя, но Рэчел восприняла это всерьез и почувствовала, что ее ценность как человека уменьшилась, потому что она не восхищается Гиббоновым стилем. Остальные в это время беседовали о местных деревнях, которые миссис Флашинг следовало посетить.

– Я тоже в отчаянии, – резко ответила Рэчел. – Как вы можете оценивать людей по их уму?

– Вы, наверное, заодно с моей незамужней тетей, – предположил Сент-Джон в своей насмешливо-бодрой манере, которая всегда раздражала собеседника, потому что заставляла его чувствовать себя неуклюжим и слишком серьезным. – «Будь добродетельна, о дева…» Я считал, что мистер Кингсли[51] вместе с моей тетей устарели.