Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

до Казина долетели слухи, что графиня упросила сестру Николая Жемчугова впустить ее в комнату брата. Как ей это удалось — было для Казина загадкой. Сестра даже его, ближайшего друга, к брату не пускала, и Казин видел Николая после случившегося лишь однажды, улучив момент, когда сестра была в отъезде, и подкупив слугу. Николай его не узнал и с дикой злобой бросил в него массивным бронзовым подсвечником. К счастью (или к несчастью), не попал. Рассказывали (Тюнин и еще кое-кто из знакомых), что графиня Ольстен, попав к поэту, взглянула на его обезображенное болезнью лицо полного идиота с наголо остриженной головой — и с криком выскочила из комнаты. На пороге она упала без чувств.

Долгое время ее нигде не было видно. Казин тоже болел — у него внезапно открылась чахотка. Он не лечился. К чему? Чтобы не последовать примеру Жемчугова (а соблазн был велик!), он стал писать по памяти портрет графини. Он жил только тогда, когда писал этот портрет и когда вспоминал о встрече с графиней. Воспоминания были жгучие, мучительные, но и настолько упоительные, что он и сейчас не отрекался от своего обмана. Без этой встречи, собственно, и жить не стоило. Он только не мог себе представить, как он снова увидит графиню и что она сделает, его увидав. И все же он напряженно, жадно, всей силою души ждал этой новой встречи, как ждут счастья или избавления.

Зимой он снова стал ездить на рауты в надежде где-нибудь увидеть графиню. Говорили (тот же Тюнин), что она стала потихоньку выезжать. Казин узнавал о ней исподволь, глухо упоминая о портрете, который собирается писать, писал, пишет. (Он путался во временах глагола, как путался во времени, смешивая реальность и сны.)

Ранней весной они случайно встретились на приеме у знаменитого петербургского архитектора — человека прихотливейших вкусов. Тот собирал у себя петербургскую богему, людей, отмеченных художественными талантами, а также наделенных способностью ценить прекрасное. Залы были убраны изысканно. Оркестр играл слаженно и не вызывал иронических улыбок даже у профессионалов (что было редкостью на балах).

Казин издалека увидел графиню. Затянутая в ярко-лиловое платье, красиво причесанная, ладная, она привлекала все взоры. Графиня взглянула на него с противоположного конца огромной залы, и его словно молнией ударило — он на ногах едва устоял. О, наконец-то эта безнадежная дурочка догадалась, с кем она была! Его охватило чувство ужаса и немыслимого счастья. Она знает об обмане, но зато теперь она ни с кем его не путает. Никакой Жемчугов не стоит теперь между ними! Он устремился за дразнящим пятном лилового платья. Бежал из комнаты в комнату сквозь анфиладу. Архитектор сам спроектировал свой дом. План был прихотлив. Дом напоминал лабиринт со множеством лестниц, арок, коридоров. Были тут и потайные двери. Она вбежала в одну из таких дверей, совершенно закрытую проемом лестницы. Графиня была приятельницей архитектора и, вероятно, знала кое-какие секреты его творения. Казин вбежал следом, единым взором окинув стоящую у полукруглого окошка графиню, зеленую лужайку за окном, полоску синего неба с белым облаком. С лужайки доносился лай молодых борзых, радостно носящихся по траве. Бесконечно отрадный, прямо возрожденческий пейзаж…

Наверное, следовало упасть к ногам. Но это ему претило, казалось рисовкой. Он просто встал перед ней и быстро, задыхаясь, проговорил, что виноват, что кается, что просит о новом свидании. Ему казалось, что он мог бы не говорить ни слова, — она все равно бы все поняла, ведь у нее и в самом деле был дар читать мысли и распознавать людей.

Она взглянула на Казина неожиданно кротко. И сказала, что не держит на него зла. В ту ночь она приготовилась к худшему. К гибели. Как прыгнуть в пропасть. И себя ей было совсем не жаль. Но вышло иначе. Наверное, не следует этого говорить, но большего счастья у нее никогда не было. И даже когда она поняла, когда поняла… Словом, ужасно трудно расставаться со своими иллюзиями…

Казин вновь заговорил о свидании. Он сумеет оправдаться. Она все поймет, почувствует. Ведь сумела же она его простить… С ним тоже такого не бывало… То есть он не об обмане, он о другом…

Он совершенно запутался, точно ум его оставил, как Жемчугова.

Графиня была непреклонна — никаких новых свиданий. Все может обернуться обыкновенной пошлостью. Она решила выйти замуж за старого своего друга. Одиночество несносно. Она и Казину советует поскорее жениться. Ей говорили, что он, он… Словом, лучше ему жениться и не губить свой прекрасный талант. Ах, она печется о его таланте? И хочет оградиться от Казина двойным забором своего и его брака? Как это умно! Как тонко! Как аристократично!

Комнатка была на редкость светлой, радостной. И графиня выглядела в ней взволнованной девушкой, институткой. Казин подхватил ее на руки и стал носить от оконца к двери, вглядываясь в ее лицо, поначалу вспыхнувшее от ужаса, но постепенно прояснившееся.

— Мы встретимся там…

Он с трудом разобрал ее шепот.

— Где — там? Скажите — где?

— Там, где встречаются все любившие.

Всю последующую жизнь он вспоминал эту светлую солнечную комнатку с нарядными голубыми обоями, зеленую лужайку за аркой окна, лай резвящихся молодых борзых и графиню, блаженно затихшую у него на руках. Ему хотелось, чтобы в тот миг жизнь его прервалась. Да она, собственно говоря, и прервалась. Графиня открыла глаза, ахнула, проворно соскочила на пол и исчезла за дверью…

Весть о ее замужестве настигла Казина в Италии. Он запил сильнее. Ее портрет он всюду возил с собой.

* * *

Следы портрета графини Ольстен впоследствии затерялись, как затерялось и множество других полотен этого даровитого, но безалаберного художника. В новейшей российской истории искусства его имя упоминается через запятую с именами других выпускников Академии художеств, которые «старались, порой не безуспешно, преодолевать академические штампы», но «задохнулись в гнилой атмосфере испарений позднего классицизма и исчерпанного романтизма».

Андрей Яковлевич Тюнин, навестивший Казина в Италии в последний год его жизни, приобрел несколько его полотен, которые потом оказались в запасниках Русского музея. Это были в основном жанровые сценки.

В архивах Академии художеств хранятся дневниковые записи Тюнина, посвященные этой поездке и встрече с Казиным. Тот жил на какой-то полуразрушенной вилле близ Ареццо. Оброс бородой, был необычайно худ и напоминал бродягу. Тюнину он очень обрадовался и сразу же спросил о графине Ольстен, пробормотав, что никак не может закончить ее портрет. Тюнин еще раз подтвердил свои прежние известия, — она здорова и благополучна, замужем и, возможно, этой