Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Приду.

Тот же старый слуга, который приносил мусс, вывел Казина на улицу. Лил дождь и казался очень холодным. Вероятно, разговор с графиней разгорячил Казина. На душе было муторно. Действительно, лучше бы не верила! По дороге домой он снова забрел к Андрею Яковлевичу Тюнину.

Тот обрадовался.

— Теперь могу вас угостить прелестнейшим Фраскати. Только что из Италии.

Казин не отказался и, закусывая ломтиком осетрины, спросил Тюнина про графиню Ольстен: что за дама? Он, кажется, будет ее писать.

— Заплатит сполна, ежели вы об этом. А вообще — чудачка, каких мало. Давно за ней слежу — чудачка! Лет семь уже как вдовеет.

— Наверное, бездна романов.

Казин налил себе еще рюмку, хотя вино ему не понравилось.

— Какие романы! Ведет себя точно монашка. А между тем желающих много. Непростая дама! Признаться, больше всего мне по душе ее пухлявость, эти ямочки на щеках, на подбородке…

Они чокнулись и выпили.

— Верно, мужа любила. — Казину хотелось прояснить ситуацию.

— Ха-ха, любила. В последние годы они разъехались. Но она продолжала принимать. Что ни говори — загадочная женщина. И не без обаяния. Поверьте мне. В вине и женщинах я толк знаю.

— Стара.

Казин опрокинул последнюю рюмку слабенького Фраскати и двинулся к себе…

Поздней ночью следующего дня слуга Аркашка, улыбчивый и кудрявый, ввел даму под густой вуалью в квартиру, нанимаемую художником Ростиславом Казиным. Дама отдала слуге верхнюю шелковую накидку и шляпку, повернулась к большому зеркалу на ножках, стоящему в ярко освещенной гостиной, рассеянно коснулась прически. Из волос упал черепаховый гребень, освободив длинные пышные волосы. Дама не подобрала гребня, не поправила прически и с какой-то лихорадочной поспешностью бросилась к слуге, шурша шелками. Улыбчивый Аркашка подумал было, что дама собралась уходить, может быть, что-то забыла у себя дома. Он стоял в нерешительности между двумя дверями: одной — из дома к парадной лестнице и выходу, а другой — в мастерскую, куда велел препроводить даму барин. Он подал ей упавший гребень. Она не взяла. Тогда Аркашка приоткрыл дверь совершенно темной мастерской, и дама, постояв секунду у входа, словно набирая воздух в легкие перед нырянием под воду, скрылась за этой массивной дубовой дверью. Аркашка проворно приложил ухо к двери — но решительно ничего не услышал. Тогда он сладко зевнул и пошел играть в дурачка с дворником Никиткой. Ему не велено было отлучаться надолго и далеко. А отоспаться он мог и днем…

Сам Казин помнил то, что произошло в ту ночь, какими-то отрывистыми вспышками. Он поджидал графиню в мастерской в злобном раздражении. Ему не терпелось унизить ее, причинить боль, отомстить за все свои прежние разочарования в женщинах. Ее экзальтация бесконечно его раздражала, сама идея таким способом спасти безумца казалась нелепой. Ах, вы не довольствуетесь обычным, нормальным мужчиной, с которым хоть раз в жизни встречались и который оказывал вам знаки внимания, быть может, даже любви?! Вам непременно надобен безумец, которого вы в глаза не видели? Но воображаете вы этакого «ручного» комнатного безумца, наподобие вашей домашней собачонки. А что, если это будет грубое, циническое животное?!

Он хотел обойтись с ней, как с девицей из веселого заведения. Но она-то оказалась совсем другой. Она сама рвалась дать, причем больше, чем он просил. Ведь души у таких девиц не просят! На него обрушился такой шквал нежности, безумных ласк, обожания, она была так безропотна и покорна, что его план мести и унижения как-то сам собою провалился. Напротив, его самого подхватило этой волной. Ему вдруг захотелось приласкать и утешить эту дурочку, которую он так беззастенчиво обманул.

Он помнил, как вдруг подхватил ее на руки и стал носить по темной комнате, утешая и убаюкивая, как дитя…

Он помнил, что она рыдала у него на плече.

Он помнил объятие, столь пылкое, что разъединить их, кажется, могла лишь труба Страшного суда, — да едва ли они бы ее услыхали.

Она гладила его курчавые волосы, он тщетно пытался в темноте разглядеть ее лицо, которое наверняка было прекрасным.

Не было произнесено ни слова. Темнота была полной. Аркашка на славу потрудился, занавешивая окна мастерской.

Наконец, с каким-то мучительным усилием она встала, лихорадочно собрала разбросанные по всей мастерской вещи и скрылась в соседней комнате, где горели свечи. Аркашка, явившись на звук колокольчика, вывел ее через черный ход во двор и посадил в карету. Было часа три ночи…

Казин не мог не признать, что испытал потрясение. Такого он не ожидал. Не ожидал не только от нее, но и от себя. Он таким с женщинами никогда не был!

С ужасом он думал, что нужно встать, заняться делами, ехать к заказчикам. Ему хотелось — только к ней. Но он не мог ей открыться! Ее порыв был обращен вовсе не на него. Она спасала безумного Жемчугова. Казина мучила ревность к другу, который заочно вызвал такую страсть. Ему хотелось снова увидеть ее лицо, которое теперь должно было открыться ему совсем по-новому, и он терзался, что не видел его в темноте…

Раздвинув шторы на окнах (было уже утро), он застонал, потому что понял, что все пропало. Каким детским было прежнее нытье! Теперь спасти его могла только графиня. Но зачем ей его спасать? Это были уже не «ахи» и «охи», не романтический бред и экзальтация — это была сама жизнь, которая рушилась, если из нее исчезала эта маленькая пылкая женщина. Вовсе не желая подражать романным персонажам (публика зачитывалась в это время «Онегиным»!), Казин вынужден был повсюду выслеживать графиню Ольстен и, сталкиваясь с нею на балах, стоять с маской равнодушия на лице, наблюдая, как она с кем-то разговаривает, танцует или ест мороженое. Он видел, что она его избегает. Порой даже вздрагивает, встречаясь с ним глазами. Он знал о ней такое, чего не знал и не должен был знать никто. Их отношения лишились простоты. Не то чтобы она о чем-то догадывалась или же боялась его языка. По какой-то странной причине (вероятно, это была обманувшая ее на этот раз интуиция — «дар распознавать людей», как она говорила) графиня ему полностью доверяла. Но вид его вызывал в ней, вероятно, такую бурю чувств, столь сильное смущение и смятение, что она спешила пройти мимо, едва кивнув и улыбаясь принужденно. Ни разу на балу она не подошла к Казину, не заговорила, не пыталась узнать о судьбе несчастного безумца.

Впрочем,