Свет любви и веры - Коллектив авторов

– Нет, но они меня знают.

Мужчина подходит и гладит одну из них по голове, а другой по морде сильно бьет ногой. Ты говоришь: пусть бы она мне кожу зубами порвала, только бы так не мучилась.

Видишь, как этому мужчине плохо?

В каждом ударе спрятано ожидание благодарности. Благодарности, Хелия! Значит, следует ее изобразить, обмануть. Нужно ступить на пограничную полосу глупости – в его уме. Нужно улыбаться и чуть сгибать колени – но не для собак. Собаки лучше людей умеют прорывать границы, установленные глупостью. Бешенство – вот крайность их неповиновения, крайняя степень прорыва сквозь пограничные полосы.

Я не поцелую руку твоего отца, Хелия! На колени я не встану.

…Ты должна научиться жить в пустыне, В море, жить возле единственного светлого окошка.

Жить в небе подобно звездам – научись этому.

На волнах, кипящих и пляшущих, покрытых дикой пеной, – научись.

Ты должна научиться делать жизнь.

И я хотел, очень хотел вернуть тебя в безбрежное жилище звезд, к светлому дневному окошку; но собаки, безнадежно голодавшие месяцев пять, окружили меня как лакомую кость и лаяли оглушительно…

Спи, Хелия, поздно уже. Дым разъел твои глаза. Ночь еще более пуста, чем вечерняя миска местных собак. Кости – обглоданные кости – не украшают мир. И умирает песня прохожего мужчины позади померанцевых садов. Ты поднимаешь голову и прекращаешь гладить твоего маленького зеленого дятла. Ты уже не плачешь.

– Ну вот, Хелия, видишь, что жалоба сторожа не стоит слез?

– Вижу… Но папа говорит, вы уезжаете отсюда.

– Нет, Хелия, нет. Мы на следующий год колодец будем новый копать. Отец вчера сам сказал. Когда у нас будет колодец, хлопок не будет сохнуть.

Скворцы, словно черное знамя, волнуются над особняком, а мы лежим на луговой траве и смотрим на них. Чувствуем, что спины у нас намокли.

– Ах… Луг очень мокрый.

Воронье всполошилось на высокой чинаре.

– Хелия! Завтра воскресенье. Вы едете на воскресный базар?

– Да, а ты тоже с нами поедешь?

– Если мама отпустит, поеду, я воскресенья очень люблю. Мы утонули в мягких сиденьях. Чуть опустили окно, и ласкающая рука ветра коснулась наших щек. Считали проносящиеся мимо столбы и замечали зайцев, суматошно мечущихся впереди машины. Там маленькие туркменские мальчишки – пяти-шестилетние – уже курили. За нами увязывались девочки в широких багрово-красных юбках, мимо нас проезжали верхоконные. А сколько куриных яиц, сколько кур и петухов со связанными ногами, ярко-красных ковриков, висячих усов, раскосых глаз, меховых шапок, тюбетеек с золотым шитьем, женщин с замотанными лицами, толстых тулупов, больших мисок с растительным и сливочным маслом, с сыром, с кислым молоком, маленькие беспомощные ягнята, бьющие копытами о землю кони, и сколько вещей, о назначении которых мы не имели понятия. Мужчины втягивали в себя нюхательный табак «нас» и сплевывали на землю. И мы научились на их языке спрашивать, как дела.

Медленно и с некоторым страхом мы произносим: Гургумми, кукми, аман сагми?

Они отвечали с твердостью и добротой; а потом со странным звуком сплевывали на землю – все мы были пленниками земли. Мы не от земли бежали, мы бежали от тех, кто грязными ногами попирал святость и честь земли. – Мы сидели возле одного торговца и смотрели на его товар: ремни и веревки, и курительные чубуки, и большие кинжалы, и седла, уздечки, длинные серпы для уборки ржи. Ты протянула руку и спросила у туркмена: Господин! А это зачем?

Мне хочется ответить тебе, но я и сам не знаю ответа.

Мужчина что-то говорит нам, а мы не понимаем.

Цвет его глаз добрый, но его загорелое лицо меня пугает. Я тяну тебя за руку и говорю: идем, Хелия, пойдем гладить спину того белого барана!

Иногда мы подходим к твоим и удивляемся, сколько они накупили. Твоя мама торгуется без передышки, и они ходят за ней по пятам и суют ей на глаза куриц и висящих вниз головой цыплят, и бьют себя в грудь, и мы снова идем к разложенному товару другого торговца. Потом отходим дальше, и девочки в красных юбках кажутся нам маленькими. Ты трогаешь коврик и от мягкости шелковых нитей смеешься. Время цветов шелковой акации заканчивается. Наступает время замыкания в коконе одиночества – время господства голосов.

Ты прислоняешься к стене и смотришь на меня.

Ах, Хелия… Нет ничего опаснее, чем точка опоры. Униженность – вот безвозмездный дар любого убежища, которое находит человек.

Хелия! Если бы не было стен, на что бы опирались вьющиеся растения?

Ветхие ассигнации поддерживаются в целости клейкой лентой, а солдаты – окопами.

О моя Хелия! Нас никто не поддержит, и никто нам не поможет.

Мы уходим дальше, так далеко, что нас приводит в чувство звук исчезнувшего шума и криков.

Мой отец кричит, мол, уходи и больше не возвращайся. Иди туда, где ты провел эти пять месяцев.

Няня тихонько плачет – бесконечные мгновения – и я смотрю на них в молчании, но в душе моей есть кто-то, кто кричит: Отец! Никогда не думай, что я возвращусь к женщине, в чьей душе есть склонность к смирению.

Кого можно простить, того можно и забыть.

Отец! Это шанс, который ты потеряешь.

Такой шанс был у Хелии, и она его потеряла одиннадцать лет назад.

Ускользающие шансы, словно одуванчики, мы вложили в руки ветра.

Мы хранили нечто в тайниках нашей совести и остервенело берегли тайну этого хранения.

И однажды мы поняли – и ты тоже поймешь – что время отрицает вечное бытие чего бы то ни было.

Всё спрятанное в конце концов подвергнется порче, и остаются лишь жалость и досада. Отец посмотрел на стол и сказал с досадой: Мать! Принеси-ка этот маринованный лук из погреба! Ты его уже два года хранишь.

Мама встает и уходит. Я слышу звук ее шагов: она как-то очень тяжело волочит ноги по полу. Вернувшись, она тихо говорит: заплесневело всё. Есть нельзя. Отец рассержен и зол. А мне очень хочется громко и некрасиво заплакать.

Завтра заплачут померанцевые деревья – по ту сторону деревянных заборов. Сын садовника нашел ежа.

– Нет, Хелия! Булавкой его нельзя прикалывать. И В книге засушить нельзя: иглы его книгу проткнут. Мы переворачиваем ежа концом палки. Отец говорит: сто раз тебе повторял, бритвой не смей точить карандаши.

Кровь капает на стол, оставляя яркие пятна. Потом капает на ковер, пропадая в нем. Я жму на свой порезанный палец, чтобы накапать кровью на видном месте. От нажима кровь капает снова. Цветом крови окрасился лоб