Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Глава пятнадцатая

1

Сарьяну оставшиеся до выписки из госпиталя последние недели казались вечностью. Он мысленно окинул взглядом проведенное на больничной койке время и ахнул: позади, и весна в Чехословакии, и все времена победного года здесь, в России. И вот — весна сорок шестого. За окном уже носились хозяйственные грачи.

Медики действительно поставили его на ноги. Он окреп. Заиканье почти исчезло. Оно появлялось лишь тогда, когда что-нибудь заставляло его волноваться. Врачи все чаще и чаще стали говорить о предстоящей выписке. И, слыша эти уверения, Сарьян волновался все больше…

Где же ты, Минсылу? Из Кайынлыкула и родной воинской части шли ободряющие и теплые письма. Не забывали и заводчане: приезжай, ждем, если выписка задержится, отправим к тебе целую делегацию. И лишь отсутствие писем от Минсылу выводило его из себя.

«Скорее всего, она где-то под Ташкентом, — писала, тоже недоумевая, Сайда. — Ведь когда она была у нас, она сказала, что работает на комбинате. Странно, что куда-то переехала и ее мать. Мое письмо, Сарьян, тоже прибыло с надписью: «Адресат выбыл». Какой-то заколдованный круг. Как я хочу, дорогой Сарьян, чтобы вы наконец нашли друг друга. Вы заслужили это оба. А Минсылу — это ж твое, настоящее…»

Сарьян посмотрел карту Узбекистана, отправил письма в Наманган, Бухару, Термез и Фергану. Первые три города откликнулись быстро. А пока ждал ответа с Ферганы, истосковался весь. В голову приходили самые мрачные мысли…

В конце апреля ему разрешили походить по городу. Это можно было считать выздоровлением. Он по-детски верил, что именно в такие радостные дни должна прийти весточка от Минсылу. Так размечтавшись, он доехал до самой окраины. И в который уж раз рисовал в воображении долгожданную встречу… Вот он, пытаясь унять биение сердца, подходит к ее дому и стучит неуверенной рукой в дверь. В коридоре слышится легкий перестук каблучков. В темном проеме двери появляется стройная, с перекинутыми на грудь тяжелыми косами девушка в голубом, как ее глаза, платье… «Минсылу!..» — «Сарьян?!» — и, отшатнувшись на миг, она с криком бросается ему на грудь, плача и смеясь одновременно. «Сарьян, милый!» — «Минсылу моя…»

От грез его оторвал грохот. Трамвай слегка ударился обо что-то. Девушка-кондуктор, посмотрев на подавшегося вперед от толчка солдата, сказала:

— Пора выходить, товарищ военный, до самого депо доехали. Я же сказала давеча, что тормоза неисправные…

С трудом вникнув в смысл слов, произнесенных кондуктором, он рассмеялся и соскочил с подножки.

Когда он вернулся в госпиталь, ему тут же передали письмо из Ферганы. Взглянув на конверт, Сарьян понял все…

Он снова стал заикаться в разговоре. Время от времени силясь вспомнить что-либо, начинал нервно тереть виски. Сестры сочувственно перешептывались…

Сарьян нашел в себе силы не раскисать. Он понимал, что если раскиснет, то неокрепший организм может сдать — и тогда опять месяцы в постели. Он чаще стал выходить на прогулки, много внимания уделял лечебной физкультуре…

А вскоре подошел и вечер проводов. Такие торжественные проводы устраивались и раньше. Сарьян тщательно побрился, надел выданную ему новенькую гимнастерку, прикрепил к ней орден Красной Звезды, начистил медали.

К его приходу зал был битком набит выздоравливающими и свободным от дежурства медперсоналом. Его встретили приветственными возгласами, аплодисментами, со всех концов неслось: «Привет, Ян!», «Давай на трибуну!», «Счастливо на гражданку!» Имя, данное доктором Йозефом, накрепко прикипело к нему. Молоденькая сестричка, пунцово-красная от смущения, преподнесла букет первых подснежников. У него от волнения выступили слезы на глазах. И все хорошо понимали, что такое солдатские слезы.

Кто-то попросил рассказать о боевых делах. С лица Сарьяна сбежала смущенная улыбка. Он встал, по привычке поправил гимнастерку.

— Не умею о себе. Воевал как и все. Извините…

— Ян, ну хотя бы о том, как взорвал мост, — попросил главврач.

Сарьян смущенно пригладил волосы.

— Нет, правда, ничего особенного. Взорвал, и все.

— Ты забыл сказать — вместе с собой… — тихо уточнил главврач.

Зал в едином порыве, встал…

…Утром, когда он прогуливался по перрону в ожидании поезда, увидел живописную, кричавшую на все голоса группу цыган. Одна из молоденьких цыганок — красивая, хлесткая, увидев военного в шинели и пилотке, подбежала к нему:

— Не пожалей пятерку, касатик! Дай погадаю, всю правду насчет твоей судьбы скажу.

Сарьян, улыбнувшись, продолжал прохаживаться по перрону. Но цыганка не отставала.

— Пасмурно у тебя на сердце, красавец, лежит на нем бубновая дама, — заговорила она вкрадчиво. — Только пустые хлопоты все это. Червонный валет лежит на ее пути. Забудь о ней, касатик, не рви сердца своего. Слушай меня, всю правду скажу: чтобы не жгла кручина, выпей чарку сладкого вина и все пройдет! — Цыганка прищурилась. — Ну, не пожалей пятерку, солдатик! — И, понизив голос, добавила:

— Ждет тебя вскорости разговор с пиковой дамой…

Сарьян с легкой усмешкой слушал болтливую гадальщицу, но что-то смутное и угрожающее было в ее словах. Он весело сказал ей:

— Врешь ты все, черноглазая! За такое гаданье и рубля жалко. — Он протянул ей смятую ассигнацию. — Эдак и я гадать могу. Чего проще: у людей горя невпроворот, тут и дурак не ошибется. Вот и пользуетесь. А слова, шайтан вас забери, прямо в точку находите!..

У входного семафора показался поезд. Вскоре Сарьян вскочил на ступеньку вагона.

«А ведь подходит все, — никак не мог он выбросить из головы пророчества цыганки. — «Бубновая дама на сердце», видишь ли. Еще бы, у каждого какая-нибудь дама да есть — и крестовая, и червовая… Червонный валет лежит на ее дороге…» Что ж, и так может быть. Разве вправе я потребовать от Минсылу такой непосильной веры и верности. Ах, капитан Железнов, капитан Железнов!.. И тебя-то винить трудно… Все видели, как я взлетел на воздух… Я бы тоже написал такое письмо. Вот тебе еще одна жестокая причуда войны. Так что крепись, товарищ Мирхалитов! Остается одно — надежда, глупая, неистовая, святая…

Как она плакала тогда на вокзале… Сейчас ее слова о том, что они друг без друга не найдут своего счастья, казались полными пророчества.

Поезд набирал ход, неся его в Башкирию. К счастью или к еще одному душевному потрясению — он не знал. Действительно, как поется в песне: «Знать не можешь доли своей».

Да, война продолжается, хоть и отгремели бои. Продолжается разлуками, поисками, надеждами, разочарованиями.

Что ждет его в родном Кайынлыкуле?

2

Поднявшись на знакомое взгорье, Сарьян задержался, окинул глазами местность, открывшуюся