Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

перед ним, и глубоко вдохнул пряный, кружащий голову запах пробуждающейся земли… Куда ни кинь взор, везде нежно зеленели поля, отдавая едва заметной голубизной. В туманной дали, куда убегала чекмагушевская дорога, маячили горы — Карабаш и Чалпы. Они, слоясь, дрожали в серебристом утреннем мареве.

А там, где у большака начиналась проселочная дорога к родному аулу, все так же лежал крупный камень. Сарьян подошел к нему. Постояв в глубоком раздумье, опустил к ногам вещевой мешок и тут же поднял его — вспомнил о том упрямом васильке, который рос тут у камня. Отыскал его. Полевой неказистый цветок упрямо тянул к солнцу первые листки.

— Жив! — обрадовался Сарьян и, улыбнувшись родному и близкому ему миру, зашагал дальше.

Над головой захлебывался трелями жаворонок. А выше, выискивая добычу, кружил коршун. Где-то в жнивье посвистывал суслик. Кажется, ничего не изменилось с той поры, как он в последний раз прошагал по этой дороге на станцию. И что-то щемящее, грустное почудилось ему в негромком пении прохладного ветра, в утреннем гимне жаворонка, купавшегося в солнечных лучах.

Или так всегда кажется солдату, пришедшему с войны и еще не знающему, что многие его сверстники, с которыми рос, с которыми учился познавать жизнь, уже никогда не соберутся вместе с ним за праздничным победным застольем? Солдату, как никому другому, понятна жестокая правда жизни. Рядом с живыми неизменно присутствуют мертвые.

Сарьян перевел взгляд на поляну, раскинувшуюся в чаще. Там работал трактор. По мере того как разгорался день, все громче становилась песня жаворонка, и его причудливые трели вплетались в деловитый натужный рокот мотора. Сарьян посмотрел на поредевшую березовую чащу.

«Сохранилось ли мое дерево? — мелькнула у Сарьяна мысль. — Не срубили ли его на дрова?»

Левее зеленеющей озими, отороченной осокорями, по буздякской дороге шла легковая машина. По своим делам спешили верховые.

Впереди — родной Кайынлыкул. С замиранием сердца Сарьян увидел на холме знакомые очертания ветряной мельницы. Дощатые почерневшие крылья призывно махали, словно приветствовали его. Сарьяну невольно бросилось в глаза, что аул за эти годы все-таки изменился. Обветшали надворные постройки. Огрузнел, осел к земле и его родной дом. Печальным в своей заброшенности показался ему и дом Минсылу.

Двигаться вперед у него не было сил. Чувства переполняли его душу, сердце учащенно колотилось в груди. Ноги стали ватными и непослушными.

Сарьян, взяв в руку переброшенную через плечо шинель, присел на изрытый сусликами холмик влажной земли. К его плечу робко притулилась прошлогодняя полынь, ее однообразное сухое шуршанье навело его на невеселые мысли. «Мать постарела… Минсылу не удалось разыскать. Дед наказывал не бросать завод, да и вряд ли он, Сарьян, решится это сделать, если, конечно, ничего не случится из ряда вон выходящего…» Будущее казалось тревожным и неопределенным.

«А может, все обернется лучшим образом?» — шевельнулась надежда. Он рывком поднялся на ноги и зашагал к деревне.

Жизнь вокруг кипела. Пользуясь погожей солнечной погодой, люди высыпали на поля. Все дышало весной — и деловитая перекличка птиц, и черная земля, и желтоносые начальственного вида черные грачи, вышагивающие по пашне, и молодые, резные листочки берез, терпко пахнущие на всю округу.

Он оглянулся. Давешняя легковая машина неторопливо пробиралась по колее мимо сеяльщиков. «Удивительно, как похожа эта «эмка» на машину директора нашего завода. Может, он? Ничего удивительного: завод — шеф колхоза…»

3

В машине ехал Кайсаров, секретарь райкома. Сначала «эмка» остановилась в деревне Тирэкле, затем она, забрав председателя колхоза, двинулась дальше. Часто сбавляя ход на рытвинах, машина двигалась по тряской дороге, и Кайсарову собственная жизнь представлялась такой же вот дорогой с ухабами и рытвинами, с ровными шоссейными участками, Подумать только: тридцать лет прошло с той поры, как маленький пастушок с котомкой через плечо пас скот килемского помещика! Чего только не было на этом длинном отрезке жизни, и все ее горькие страницы откладывались инеем на волосах.

Машина сбавила ход и, медленно покачиваясь на рессорах, перевалила на узкую дорогу. Секретарю припомнился день, когда по этой дороге, связанные друг с другом, тяжело шагали кандальники, а мимо них, развалясь в добротных тарантасах, с хохотом проносились богатеи. Кандальники шли опустив головы, лишь время от времени кто-нибудь поднимал взгляд, и такая тяжелая свинцовая ненависть была в нем, что становилось не по себе.

Что им насмешки и брань власть имущих, им, испытавшим все на свете! Они-то знали, что близится день, когда в просторных, как сама свобода, башкирских степях появится мифический конь Тулпар и тысячи обездоленных поднимутся под призывным кличем!..

Он, Хабир Кайсаров, был среди них… Пришлось ему глотнуть фосгена в первой мировой, воевать против белогвардейцев. Одним из первых он начал устанавливать здесь Советскую власть. Всего хватало: и угроз, и открытых нападок. Познакомился и с кулацкой пулей, вошедшей в бок. И назло кулакам выжил. Стал директором первой в округе МТС. Через несколько лет избрали секретарем райкома.

Невелик был еще его секретарский стаж, когда началась война. Вот тут-то и подверглись испытанию его качества старого большевика-организатора. Теперь-то он знал, что кроется за словами «всю жизнь района переводить на военные рельсы». Требования военного времени не шли ни в какое сравнение с законами мирной жизни, с ее тоже вечными хлопотами.

Машина бежала по земле Кайынлыкула. Кайсаров увидел человека в защитной армейской форме.

— Возвращаются и возвращаются наши соколы, — задумчиво обронил он.

Солдат оглянулся и сошел на обочину, уступая дорогу. Блеснули на солнце награды. Кайсаров цепким взглядом оглядел его.

— Кто это? — напряженно вглядываясь в солдата, недоумевал секретарь. Он был уверен, что всех местных знал хорошо. А этого что-то не припоминал.

Председатель неопределенно пожал плечами.

— Тоже не припомню, Хабир Рахманович.

Взвизгнули тормозные колодки. «Эмку» чуть занесло в сторону. Кайсаров приоткрыл дверь.

— Далеко путь держишь, герой?

— Да уж добрался. Я из Кайынлыкула.

Услышав это, председатель проворно выбрался из машины.

— Из Кайынлыкула? Я, правда, здесь человек новый, но многих знаю.

— Моя фамилия Мирхалитов. Сарьян Мирхалитов.

«Мирхалитов, — мысленно повторил Хабир Рахманович и, что-то вспомнив, стал пристальнее всматриваться в лицо Сарьяна. — Не сын ли первого председателя?»

Председатель дружески улыбнулся:

— Сарьян? Как же, слышал, слышал, здравствуй, в таком случае. — Он пожал ему руку. — Садись в машину.

— Да уж почти дома.

— Садись, садись. Познакомлю с секретарем райкома.

Хабир Рахманович пожал руку Сарьяну.

— Очень рад, товарищ Мирхалитов. С приездом!

— Спасибо.

— Как здоровье у фронтовика?

— С-сейчас ничего, могу, как говорится, п-приступать к работе.

— Успеется. Малость и отдохнуть не грех, заслужил. — Секретарь поправил очки.

— До смерти надоело валяться в госпитале, — сказал Сарьян, садясь в машину. — Руки чешутся, так работать охота.