Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

что привозили сено, дрова. Весной и осенью — на колёсах — этакой о двух колёсах тачке. Имела она деревянные колёса от телеги, обитые полосой железа; спереди дышло с перекладиной, за которую надо тянуть или толкать саму тачку. Это «транспортное средство» у кого-то одолжали на время, своего такого не было. Нагружали при помощи вил, затем Поля бралась за дышло и тащила эту двуколку, а Анна сзади подталкивала вилами, воткнув их в перевозимую кучу. И урожай там всегда, в общем-то, был неплохой. Но, видно, то поле отчасти было заражено «точкой» (медведкой). Почему-то считалось, что бороться с ней надо при помощи выкопанных в разорах ямок. Якобы эта медведка, попадая туда, уже не сможет выбраться и погибнет. Однажды Анна, когда бежала за гусями, чтобы их выгнать из огорода, попала в такую ямку ногой. Подумать только! И так у неё были больные ноги, а тут с разбегу ещё угодить в ямку. Тогда сильно вывернула ногу, едва не сломав. Впоследствии эта нога у неё очень болела.

* * *

Была у Анны одна приятельница, звали её Тэкля Бирючиха. Во время войны была увезена в Германию в качестве остарбайтера. А после войны, уже при советской власти, сидела в тюрьме. Спрашивается, за что? За какое преступление? А получилось вот за что. Устроилась на работу в городе. Работала там, всё как бы ничего, но однажды опоздала. Попробуй каждый день доберись из деревни в город, да ещё всегда успевай вовремя. А тогда, в сталинские времена, за опоздание строго наказывали, вплоть до тюремного заключения. Вот её и посадили за опоздание на работу. И сидела, отбывала свой срок. Рассказывала, что зимой в камере было очень холодно, и, наверное, не выжила б, замёрзла б, но спасла шуба. Была у неё с собой неплохая шуба рыжего цвета. И если б не она, то пропала бы Тэкля в заключении. Но впоследствии эта же самая шуба её чуть было и не сгубила. Собирала она как-то в лесу дрова зимой. А один охотник, увидев, как что-то рыжее мелькнуло за кустами, принял её за лису и выстрелил. Хорошо, что с первого раза промахнулся, да она потом кричать стала, чтоб не стрелял.

У этой Тэкли умерла сестра в войну или уже после войны. Муж сестры погиб ещё раньше, и оставили они сиротами двух детей — двух мальчиков — Бориса и Андрея. Хочешь не хочешь, тётке их пришлось приютить, забрать к себе. Нужно сказать, относилась она к ним неласково. Время тогда было послевоенное, голодное. Непросто было выжить, прокормиться. И она решила: «Нечего им сидеть только на моей шее. Пусть сами добывают пропитание». Как? А вот как. Она этих мальчишек заставила ходить «с торбой у старцы», то есть нищенствовать, попрошайничать. Все деревни в округе они обходили тогда и всё добытое несли тётке. Та вытряхивала на стол содержимое их котомок, смотрела, что им люди надавали, и при этом возмущалась, подозревая, что всё лучшее они, конечно же, успели съесть сами, а ей принесли только остатки.

— Ой, хрыщонка (крёстная), мы не-е… Мы не ели, — оправдывались те.

— A-а, моучыте, знаю я вас: усё лепшее поели!

Другой раз кричала: «Мне всё давайте белое (всё печёное из пшеничной белой муки: куски булки, белые блины)! Сами можете чёрный хлеб есть, вам сойдёт и так, — и оправдывалась перед Анной, которая в это время присутствовала в её хате: — Мне, когда я белого съем, сразу в груди легче становится. Мне надо только белое есть…» На замечание Анны, что надо бы что получше и этим детям, махнув рукой, отвечала: «A-а, их ещё напереди…» Дескать, они ещё слишком юные и своей лучшей доли дождутся. А мне теперь надо, я уже вряд ли чего дождусь.

Так ходили эти ребятишки по всем близлежащим селениям, собирая милостыню. В основном, конечно же, это были продукты: куски чёрного хлеба, реже — что-то печёное из белой муки. Картофель давали печёный, редко — сало. Денег же, пожалуй, и вовсе не давали тогда, очень бедно жили сельчане в послевоенные годы. Ходили и по кладбищам. Бывало, что съестное и на могилках люди оставляли. Особенно на Радоницу или же на Пасху. Тогда собирали с могил кусочки крашеных яиц и кусочки булки, хлеба. И бывало так: не успеют родственники покойника отвернуться, всё оставленное на могильных холмиках исчезает в торбах у нищих, которые здесь же прохаживаются среди могил. И люди, бывало, обижались, говорили: «Да вы хоть дайте нам уйти, не при нас это делайте. Мы знаем, что всё вы заберёте, но надо же и какое-то приличие соблюдать».

Вскоре у Тэкли родился и свой ребёнок — девочка, назвали Ниной. Конечно, мужа у Тэкли так никогда и не было. Время от времени были какие-то сожители, но не из местных мужчин, чаще всего приезжие. Но надолго почему-то никто у неё не задерживался. Когда родился ребёнок, Тэкля Анне, как ближайшей приятельнице, предлагала:

— Слушай, Ганно, покрести мое дитя.

— Да ну, нет, — не соглашалась Анна, — я такая несчастливая, зачем тебе такая кума? Я одно дитя как-то была покрестила, а оно взяло да и умерло.

Мне, наверное, нельзя крестить детей.

— Ай, нехай и мое умре, — как-то очень уж беззаботно отвечала Тэкля, — ты только покрести, я хочу, чтобы ты.

Но Анна так и не согласилась стать крёстной той девочки, а согласилась её сестра Соня. И что интересно, к своей дочке Тэкля так сурово вовсе не относилась, как к племянникам-сиротам. Естественно, её она не заставляла ходить попрошайничать. Племянники, когда выросли, то оставили тётку и уехали из Кожан-Городка. Один жил впоследствии в Одессе, другой — в Ленинграде. Там женились, обзавелись семьями. Позже и Нина, уже будучи взрослой, переехала в Ленинград к одному из двоюродных братьев. Там вышла замуж и тоже осталась жить. Тэкля же прожила до старости одна. Может, и права она была, когда говорила, что «их всё напереди» — дескать, дождутся они ещё и лучшей доли. И дождались.

38

Чтобы заработать хоть какие-то деньги, так как пенсию по инвалидности она не получала, Анна осенью нанималась копать картошку людям. Для этого она и другие женщины ехали или в Лунинец, или в Микашевичи. Старались успеть на самый ранний поезд. И там, где-то возле вокзала или на рынке, их нанимали на работу. В связи с этим вспоминается некая притча или анекдот. Один хозяин нанял женщин-работниц. Но перед тем,