Обед, согревающий душу - Ким Чжи Юн

— Эй, миссис Тток! — помахала она рукой пожилой женщине, что готовилась к продаже ттока, выставляя стул перед мангалом.

— О, Кымнам! Идешь открывать магазин? А что за ребятенок с тобой? У Мунчжон же бесплодие. Неужели она родила?

— Не бесплодна она, у них с мужем просто пока не получается! Сколько можно объяснять?!

— Дак это почти одно и то же.

Женщина положила колбаску ттока на огонь.

— Что значит — одно и то же? Это совершенно разные вещи! Просто не складывается пока что-то… Врачи уверяют: со здоровьем у Мунчжон все в порядке и у ее мужа тоже. Ну да ладно. Давай-ка по одной!

Кымнам вынула из сумки две бутылочки с питьевым йогуртом, проткнула крышку желтой трубочкой и протянула знакомой.

— Держи. Девять-девять, восемь-восемь, один-два-три-четыре! Чокнемся! — звонко выпалила Кымнам, и малышка в слинге рассмеялась во весь голос.

— Да, девять-девять, восемь-восемь, один-два-три-четыре! — повторила за Кымнам продавщица ттока, и они чокнулись баночками йогурта.

Это была особая кричалка-тост, популярная среди пожилых людей, в которой зашифровали следующее послание: «Желаю жить нам до девяноста девяти лет, оставаясь бодрыми и энергичными, болеть всего один-два дня и умереть на третий!»[33]

— Что ж, хэв э найс дэй тебе.

Что бы Кымнам ни говорила, ребенок на все отзывался громким смехом.

«И как можно было бросить такую улыбчивую кроху? Ну твоя мама дает. Что же за беда с ней приключилась?..»

* * *

Чони зашла в детское отделение больницы Сеульского университета. Многие дети плакали, но встречались и те, кто, казалось бы, смирился со своей участью: малыши с длинными носовыми катетерами и ребятишки в инвалидных колясках.

Утешая хнычущую малышку, Чони огляделась в поисках свободного места. Наконец в конце коридора, рядом с туалетом, она заметила столик с микроволновкой и кулером.

Водрузив чемодан на сиденье перед столом, она выдохнула:

— Потерпим здесь недельку.

Но все пошло не по плану. Уже на второй день уборщица заподозрила неладное. Ей показалось странным, что девушка никуда не уходит со своего места, и она пожаловалась медсестрам на стойке регистрации.

Одетая в розовую униформу медсестра с волосами, собранными в аккуратный пучок, подошла к Чони. На свисающем с шеи бейджике значилось: «Чон Хэён, педиатрическое отделение».

В отличие от уборщицы, которая глядела на Чони и малыша с недоверием, медсестра дружелюбно обратилась к ним:

— Добрый вечер. Подскажите, пожалуйста, вы ожидаете госпитализацию?

— М-м.

— Говорила же, странная она! Давно здесь сидит. Уже несколько дней. Мне вызвать полицию? — наседала на Хэён уборщица.

— А! Вы опекун Санни? Я должна была раньше провести вас в палату. Извините, пожалуйста. Госпожа, пройдемте со мной.

Хэён тихонько подмигнула Чони, чтобы уборщица не заметила, и, уведя девушку, завела ее на пожарную лестницу. На самом деле медсестра уже давно наблюдала за Чони и в общих чертах догадалась, в чем дело. Обычно мамы или опекуны неустанно бдят за своими детьми, не обращая внимания ни на что другое. А Чони, наоборот, постоянно наблюдала за окружающей обстановкой. Это было странно, и Хэён то и дело поглядывала на необычную девушку, в конце концов догадавшись, что той просто некуда идти.

Стоя перед Хэён, Чони рассеянно глядела на зеленый огонек надписи над дверью запасного выхода.

— Чем я могу вам помочь? Может, что-то принести?..

— Нет, не нужно. Спасибо за доброту.

— Подождите. — Хэён остановила Чони, которая уже собиралась уходить. — Буквально одну минуту подождите здесь.

Медсестра куда-то убежала, а вскоре вернулась с зеленым кардиганом в руках. Под ним что-то лежало.

— Возьмите хотя бы это. Я купила, чтобы съесть на дежурстве…

Хэён вынула из кофты пластиковый контейнер, в котором лежал обед. В воздухе тут же запахло поджаренной говядиной и соусом.

— Берите.

— Спасибо вам.

Чони приняла контейнер и побежала вниз по лестнице. От быстрого топота по ступеням малышка проснулась и заплакала. Совсем недавно она с трудом заснула, так и не поев, а теперь ее разбудило громкое эхо шагов по лестнице. Крик ребенка и гул слились в один громкий звук, и в сердце Чони разразилась буря.

Она вылетела из больницы и на одном дыхании добежала до пешеходного перехода. Едва сигнал светофора сменился на зеленый, Чони снова побежала вперед.

Она пересекла дорогу и уже глубокой ночью пришла в парк Марронье. Днем сюда приходят на спектакли или свидания, поэтому в парке всегда многолюдно, но теперь здесь не было ни души. Желто-золотые листья окруживших парк деревьев гинкго в свете фонарей выглядели невозможно романтично. Впрочем, отвратительный запах портил все впечатление. Не успела она пройти и пары шагов, как раздавленный плод гинкго, прилипший к кроссовке, дал о себе знать. Чони задержала дыхание. Она присела на скамейку спиной к огромному ветвистому дереву, которое, по рассказам, росло здесь со времен японской оккупации. Казалось, холодный ветер так и блуждает здесь еще с тех времен. В парке зазвучала музыка. Из длинной, высокой, похожей на телеграфный столб колонки заиграла песня группы Marronnier — «Коктейль любви».

В ней пелось:

Когда тоскливо на душе, по улице иду бродить.

Коктейля сладкий аромат меня способен опьянить.

Эта задорная и жизнерадостная песня никак не сочеталась с настроением Чони.

На прозрачной стенке ланч-бокса она заметила стикер с надписью: «Изумительный ланч на Хэхвадоне». Контейнер все еще сохранял тепло, и Чони открыла его. Он был почти доверху заполнен рисом и пулькоги[34]. В отделении для закусок к рису лежал почти прозрачный салат из отваренной белой редьки и поджаренные сушеные креветки с анчоусами. А рядом лежали мелко нарезанные кактуги[35] и мясные шарики. С первого взгляда на этот обед было понятно, что его хватит не на один раз. Чони вытащила вложенные в контейнер палочки для еды. Старательно повозив ими, она смешала соус от пулькоги с рисом и набрала полную ложку. Вкуснотища. Никогда раньше ей не доводилось пробовать такое, но вкус этой еды вдруг показался ей похожим на домашнюю стряпню бабушек, которые кормят своих внуков, приехавших к ним на каникулы. Она запихивала в себя обед с такой скоростью, что чуть не давилась. Уже несколько дней она голодала, продолжая кормить ребенка молоком. И поэтому теперь выскабливала контейнер до последней рисинки. Когда она доела, то наконец-то почувствовала, что уже почти сросшееся с ней чувство голода, кажется, отступило. Только тогда она заметила на самом дне нечто напоминающее записку, обернутую в фольгу.

— Письмо?..

— Уа-а, уа-а!

— Проголодалась? Я поела, теперь могу и тебя покормить. Но придется немного подождать.

Чони положила листочек фольги в задний карман джинсов и, выйдя из парка, направилась