Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

воды, ниже травы. Чтобы никакого подозрения. Мы, мол, за советскую власть, — освободительница и прочее. Помещиков и буржуев клясть на чем свет стоит, — мол, жизнь нашу заедали. Ну, и купцов, — остановился он, — тоже ругайте! Имен надо избегать. Ругайте купцов псковских, — всех их знаете, а островных — как будто их нет. А власть похваливайте. Власть, мол, народная. Вот как надо себя вести. Тише воды, — повторил он.

— Понятно, — вздохнул Утенов. — Только не любо! Вот как не любо! Год проживаем за властью этой, сам был председателем, а вроде как скрученный, али в гробу, — не вздохнешь!.. — громко сказал он.

Петр Ионович быстро зажал ему ладонью рот.

— Шш! — оглянулся он на стенку. — Нет ли кого в правлении кооператива? Беспечные, пустяковые люди… Когда заседают, таково хорошо слышно: все постановления вперед знаю. Хотят, например, снеток сушеный ежедневно на материк увозить, чтобы не скоплялся. Так вот слушай, — Шигин пристально взглянул на гостя. — Чтоб ни одного фунта не ушло с острова, пока не привезут хлеба. Знай, увезут снеток — хлеба не видать, как своих ушей. Запомни — не отправлять ни одного фунта рыбы до привоза хлеба. Иначе все рыбаки вымрут за зиму. Так и говори: из полы в полу. Советую для пользы народа. Я, брат, ты знаешь, для народа потрудился… — Петр Ионович вытряс трубку и постучал ею по столу. Помолчав, сказал:

— Теперь уж о долге нечего спрашивать. Как-нибудь после разочтемся.

— Уплатил бы, — вздохнул Утенов, — невод-то, видишь, отобрали, мутничком завтра ловлю. Зять ко мне переходит, Андрей.

Шигин лукаво усмехнулся.

— Молодец! Ты, у меня, политик. Сразу раскинул, — большим неводом на народе запаса не сделаешь. Вот утвердится на острове прежняя власть, первейшим человеком будешь, — польстил Шигин, пытливо глядя на Игнатия Утенова. — Мне пора в могилу. Кто-то другой рыбой торговать будет. Валукин — дурак, на старые отцовские деньги жил. Поди, убыток терпел из года в год? Только что — тарантасы, рысаки… Пыль в глаза пускал людям. Он уж не воскреснет, новый купец пойдет из нынешних спекулянтов, — народ отчаянный, изворотливый. Или — вот крепкие хозяйственные люди, как ты, — похлопал он Утенова по широкой, могучей спине — Другие купцы будут, другие… Имей в виду!

Утенов задумался, опустив голову. Ему хотелось спросить о главном, но он не решался выдать своих заветных дум. Петр Ионович прищурил большие навыкате глаза. Молчание становилось неудобным. Утенов беспокойно заерзал на скрипучем стуле и от произведенного шума смутился еще более, так как Шигин поднял палец кверху и сжал сердито губы, мотнув предостерегающе головой на стенку соседней комнаты. Игнатий Федорович зажал в кулак бородку, весь красный от волнения, приблизил лицо к Шигину.

— Скоро ли, Петр Ионыч? — глухо произнес он.

— Чего? — удивленно спросил Петр Ионович, не желая понять или не поняв — неизвестно.

Утенов заерзал на стуле, и снова Шигин погрозил ему пальцем. Тогда, решившись, Игнатий Федорович спросил прямо:

— Когда белые-то придут?

— А? — почесал в голове Петр Ионович. — Как же я могу знать? Я ведь живу, — обвел он рукой вокруг себя, — точно в каземате, в четырех стенах. Вы, рыбаки, больше знаете. На озеро ездите, с людьми встречаетесь. А я что?.. Как есть один. Вам больше знать.

— Да откуда же нам-то? — с досадой сказал Утенов.

Опять наступило молчание. Шигин, набив трубку, благодушно ее посасывал и, углубленный в свои думы, точно не замечал собеседника. В нем было больше выдержки и спокойствия; это понимал Утенов и это его расстраивало, возбуждало, заставляло говорить прямо, без обиняков. Он видел: не спроси Шигина, — Шигин промолчит хоть до завтра или будет говорить о чем-нибудь постороннем. Утенов ненавидел бывшего купца, вспоминая свою прежнюю зависимость от него, но он хотел знать правду и, очертя голову, спросил в упор:

— Петр Ионыч, а выяснить нельзя?.. От кого-нибудь. А?

— Отчего бы не узнать, — узнать можно. Только экий ты бойкий! Угорь, право слово, угорь. Да ведь надо туда съездить, чтоб узнать-то. Сорока на хвосте не принесет! — Шигин смотрел на него, прищурясь. — Я и на улицу-то редко выхожу, — вздохнул он. — Да ведь и интересоваться-то этим предметом опасно. Твори, царица небесная, свою волю. Какая бы ни власть, а мне к смерти пора готовиться. Не знаю я ничего, право слово.

— Так надо послать туда! — шопотом сказал Утенов. — Надежного человека послать, он все и разведает.

Больше уж скрываться Игнатий Федорович не хотел. Этим признанием он выдавал себя целиком. Шигин, как бы нехотя, промолвил:

— Вот люди хотят все узнать раньше других… Как да что? Узнать-то от кого — от людей ведь тоже. Кто-то, значит, им припаси. На готовенькое лакомы. Нет уж, если интерес большой, так, право слово, самим бы и узнать, и другим сказать. Кто про тебя приготовит? Кто? Ежели хочешь, сам и узнай! Да и людям скажи. А то больного старика тревожишь, точно он дух божий. В тебе силы-то эва! Съезди, да и нам скажи!

— Куда? — побелевшими губами произнес Утенов.

— Вот телепень! — широко раскрыл глаза Петр Ионович и развел руками. — Куда? В Псков съезди — все и узнаешь.

— Что бы я? Да что ты, Петр Ионыч, мыслимое ли дело! Ведь там на границе часовые!

— Значит, ничего нельзя узнать, — равнодушно произнес Шигин. — Значит, о пустом и болтать нечего. Иди-ка домой, с женой спи, около бабы куда как безопасно, — поддразнил Шигин и встал с кровати, точно просил освободить стул.

Утенов тоже поднялся с места. В нем боролось желание быть полезным, заслужить будущую милость и страх — впутаться в неприятную историю.

Он чувствовал, что если не решится, то останется впоследствии в стороне, другой займет его место. И он решился.

— Съезжу, Петр Ионыч, — сказал он. — Говори, как туда попасть.

— Ну, вот, — спокойно ответил Шигин, — так-то давно бы. А то все хотят, чтобы за них другие старались. Нехитрая штука, выезжай на озеро, как бы на лов. Ну, примерно, со своей только семьей, да на материке и высадись. А семья пусть себе ловит на здоровье. И иди толбицкой дорогой, все прямо. Красных-то пограничников тут пока нет, только немцы стерегут. Так ты скажи часовому «Норд Абшнитт». Немецкое слово. Пароль. Северный отрез значит? Ну, тебя и пропустят. Иди себе в город. Повтори: «Норд Абшнитт!» Запиши! — он подал карандаш и клочок газеты.

Утенов твердо, с решимостью вывел на клочке нужное слово и завернул газету в кисет с табаком.

— А потом куда же мне? — спросил он.

— В мой дом на набережной. Знаешь? Спроси сына. Вот и все.

— Что же мне сказать? А?

— Что спросят, то и говори. Скажешь, что лов начали, ловят так-то…