За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Тетя Файруза как старшая сестра мне, люблю ее. Мама уходила на колхозную работу, а Файруза, которой было лет одиннадцать — двенадцать, нянчилась со мной маленьким — кормила, поила, на горшок сажала, успокаивала, если капризничал… Теперь-то я понимаю, что ей, наверно, больше хотелось побегать-поиграть с подружками, чем караулить да таскать на руках тяжелого карапуза! Но с тех пор мне навсегда запомнился ее нежный, терпеливый голосок, ее радостный смех… Знаю, что поныне не чужой ей.

А сейчас должен красть у тети Файрузы сено…

Пока, задумавшись, опечаленный, стоял на обочине, лошадь тети Файрузы поравнялась со мной, и сама тетя Файруза, шедшая за возом, удивленно остановилась, спросила:

— Что ты делаешь тут, на студеном ветру, энэм?[2]

Ее щеки от холода были красными, как те самые вишни, которыми она угощала нас с мамой; на светлых волосах, выбившихся из-под шали, серебристо курчавился иней.

Не смея обманывать свою тетю Файрузу, я подавленно выговорил:

— Жинги послала сюда за сеном.

— A-а, вон что… Почему ж не делаешь, как тебе велено?

— Разве могу я…

— Что?

— Чтоб ты сердилась.

Тетя Файруза улыбнулась, показав свои ровные белые зубы, и две милые ямочки знакомо обозначились на ее тугих щеках. Нет, ничуть не хуже она жинги, тоже красивая, а к тому ж добрая. Вот на ком надо было жениться дяде Искандеру!..

— Молодец, энэм, — сказала тетя Файруза, — правильно поступаешь.

Она придержала лошадь, надергала для меня небольшую охапку сена.

— Не обеднеет от этого колхоз. Неси, энэм, своей жинги. Даю не для нее, конечно. Летом, когда люди в поте лица заготавливали корма скотине, она за ягодами ходила да, скучая, в окошко поглядывала… Держался дом на заботливых руках твоего дяди Искандера, а уехал он — куда что делось! Какой хороший человек и… такая кукушка рядом. — Тетя Файруза раздумчиво покачала головой, закончила со вздохом: — Прости, энэм, в сердцах лишнее сказала. Маленький ты еще, чтоб понять… Но сено даю не для нее, нет! Тебя жалеючи…

— Спасибо, Файруза-апа.

— Ладно, вырастай побыстрее… О маме скучаешь?

— Да.

— Потерпи, энэм. Ты солдат, а солдат обязан терпеть.

— Ну какой же я солдат, Файруза-апа! Был бы солдатом — воевал бы на фронте, а то вот чем…

— Нет, энэм, солдат! Во время войны все становятся солдатами. Там, на фронте, они в шинелях, а мы здесь без шинелей… Только и разницы!

Когда, продрогший, прибежал я с вязаночкой сена домой, сердце мое радостно заколотилось: во дворе жинги разговаривала с Мадиной-апа. После мамы учительница самый близкий мне человек, особенно сейчас чувствую это. Снова пришла, заботится, нужен я ей… Никогда никого из нас в классе она не ругает: голос ее мягок, спокоен, ласков. Не знаю, может, только кажется мне так, но я почему-то уверен: меня она любит больше других! Всегда задерживается возле моей парты, гладит по голове, ерошит волосы и спрашивает чаще, чем кого-либо…

И тут при виде меня лицо ее озарилось улыбкой.

— Здравствуй, здравствуй, Равиль. Как раз речь о тебе… Твоя жинги говорит, что не хочешь больше учиться. А мне трудно поверить: лучший ученик класса, наш Равиль, и не желает учиться?! Тут что-то не так!

Она опять улыбнулась, но в улыбке — приметил я — не было радости. И глаза у нее озабоченные, даже встревоженные.

Как же мне ответить? Рвусь в школу, а признаться в этом не могу… Лгать? Себе во вред?

Переминаясь с ноги на ногу, я молчал; потом искоса взглянул на жинги — и в ее прищуренных глазах прочел приказ: повторяй, как должен…

— Не буду учиться, Мадина-апа, — выдавил я из себя.

Мне показалось: учительница вздрогнула.

Зябко поведя плечами, она недоуменно произнесла:

— Отчего же, Равиль? С твоими успехами в ученье…

Я, отвернувшись, шмыгал носом.

— Возможно, кто-то запрещает тебе учиться? Тогда этот человек поступает не просто зло — беззаконно! Не бойся, Равиль, говори правду!

Голос Мадины-апа звучал требовательно.

Скажешь тут правду, как же! Учительница уйдет, а жинги — вот она… Вечером ложиться с ней в одну постель. Как грозилась, прибьет до смерти — с мамой не попрощаешься…

— Сам не хочу, — сгорая от стыда, выкрикнул я. — Сам! Пусть бы маму не посылали на окопы!

Жинги сияла, глаза ее смеялись.

Она весело заговорила:

— Вот, Мадина, а ты не верила! Придумала бог весть что… Учительница, грамотная, ребятишек воспитываешь, а вначале сама научись уважать людей, доверять им, не черни честных подозрением… да-да! Слышала, что Равиль говорит? Мне кочергой, что ль, гнать его в школу? Так? Не свой ведь сын — не побьешь!

Такой наглый обман — и с торжествующим смехом! И все в лицо учительнице! Это не одна жинги — это мы вместе с ней, вдвоем, издеваемся над Мадиной-апа.

И закричал я, не помня себя:

— Ты не бьешь меня, да-а? А как вчера колотила! Синяки показать?

Выпалил — и заплакал, испугавшись своих слов.

— Ай-яй, Насиха, Насиха! — укоризненно сказала Мадина-апа. — Это ж преступление, не понимаете разве? Придется ответить… И, предупреждаю, пальцем не смейте прикоснуться к ребенку! А ты, Равиль, вытри слезы… Завтра жду тебя в школе. Обязательно приходи!

Я отошел в сторонку, и одна мысль владела мною: бежать! Но куда?

Кругом лежала скованная морозами земля, придавленная хмурым зимним небом, и страшно было представить себя бредущим в одиночку по унылой, бесконечной дороге, посреди голых, безжизненных полей…

Учительница еще что-то говорила жинги — сердито, гневно, и я впервые видел, что она может быть такой рассерженной. На миг встретился глазами с жинги — и показалось, что она еле сдерживается, вот-вот бросится на меня… Уйдет Мадина-апа — мне несдобровать!

Вобрав голову в плечи, я ждал… И, как только учительница пошла к воротам, рванулся за ней, ухватил ее за рукав, стал умолять:

— Не оставляйте меня, апа, возьмите с собой!..

— Успокойся, Равиль, идем, — согласилась она и повела к дому деда Хабира, у которого снимала комнату.

Дедушка Хабир и бабушка Мафтуха, узнав, в чем дело, очень удивились бессердечию жинги: такая молодая, улыбается всегда, не пройдет мимо, чтоб не поздороваться, а приоткрыла свою душу, и в ней, оказывается, темно… Меня сытно накормили и уложили спать под теплым ватным одеялом, да сверху еще дедовой шубой укрыли.

Но мне не спалось.

Кряхтел, ворочался за ситцевой занавеской дедушка Хабир, думая о чем-то своем; ворочался и я, не умея уже засыпать, как бывало раньше,