Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

ему. Какого бы низкого мнения ни была я последнее время о творениях Бенце, все же он что-то делал, и это «что-то» приходили смотреть люди, особенно те, кто искал новых знакомств и встреч, и во всем, что он делал, был свой смысл и своя цель. К тому же он получал за работу деньги, много денег, и через пятнадцать лет, если ничто не помешает, его и вправду будут величать старым мастером.

Итак, Бенце наслаждался своим успехом. А Тибор, видно от нечего делать, потехи ради довольно настойчиво волочился за мной. Мы с ним танцевали, когда в дверях показался Бенце и поманил меня:

— Тебя, моя дорогая, просят к телефону…

И он тотчас ушел в другую комнату, давая понять, что его ничуть не интересует, кто и зачем звонит мне после десяти вечера.

— Алло.

Это был Пишта. Я почувствовала, что краснею.

— Меня не покидало предчувствие, что сегодня мне еще удастся поговорить с вами, — сказал он. — У меня важное сообщение.

— Ну, какое?

— Я влюблен в вас.

— Спасибо. Очень мило.

В комнате были гости; что в их присутствии могла я сказать Пиште? Он, очевидно, понял это по моему тону, потому что спросил:

— Вы не одна? Вам неудобно говорить? Не беда, слушайте, что я скажу. Ладно?

— Ну, что?

— Я хочу повидаться с вами.

— Что мне ответить на это?

— Больше всего мне хотелось бы услышать от вас «да».

— У нас сейчас гости. Приходите к нам.

Я тут же пожалела, что у меня вырвались эти слова. Какой смысл был приглашать его сюда? Но прежде чем я успела что-нибудь добавить, он возликовал:

— Ах, ни звука больше! Не то вы, чего доброго, заберете свои слова назад. Спешу! Значит, сегодня я еще раз увижу вас. Это как прекрасный сон!

Бенце я бросила мимоходом:

— Звонил один мой знакомый. Я пригласила его к нам. Он приедет.

— Ну, конечно, моя дорогая, — протянул добродушно Бенце. — Он приедет один?

— Да.

Через десять минут я уже не могла найти себе места. Я понятия не имела, откуда звонил Пишта и когда он сможет добраться до нас. Не лучше ли было бы все-таки отговорить его? Я сейчас не в форме, и здесь уйма людей, не очень-то доброжелательных и здорово пьяных. К тому же Бенце позвал их, чтобы торжественно продемонстрировать свою скульптуру… Какое дело мне до всего этого?

Когда в дверь позвонили, я сама пошла открывать. Пишта ворвался в квартиру с шумным волнением, точно гимназист. Глаза у него блестели, лицо раскраснелось от радости.

— Добрый вечер, — сказал он, пожимая мне руку, и тут я вспомнила, что мы целовались с ним совсем недавно, сегодня, а мне представлялось это чем-то далеким, словно целая неделя прошла. — Я буду чувствовать себя неловко в вашей компании, — продолжал он, — но отказаться от такого соблазна я был просто не в силах.

В холле стояли Бенце и Тибор. Увидев нового гостя, Тибор с торжеством посмотрел на меня, и я сразу поняла: он благодарит меня за то, что я предоставила ему материал для сплетен. Через полчаса все собравшееся здесь общество узнает, что Пишта — мой любовник. Так бывает: распустят сплетню, а потом оказывается, что нет дыма без огня.

— Сервус, — пробормотал Бенце, прилагая огромные усилия, чтобы сойти за трезвого. — Рад познакомиться. Эва много о тебе рассказывала.

Я не смогла сдержать смех, когда Бенце, стараясь соблюсти вежливость, допустил этакую оплошность. Он вопрошающе посмотрел на меня: что, разве не так? А Тибор, подонок, чтобы подлить масла в огонь, сказал, протянув Пиште руку:

— И я много о тебе слышал. Рад познакомиться лично.

Мне пришлось вмешаться:

— Вы, видно, спутали его с кем-то…

Тибор продолжал разыгрывать свою подлую роль: схватив Пишту за руку, он собрался вести его в мастерскую, ему, дескать, непременно надо посмотреть скульптуру, коллективный труд хозяев дома, хотя Эве в нем принадлежит меньшая доля.

— Пожалуйста, — пробормотал смущенный, но счастливый Бенце. — Не поднимай шума вокруг скульптуры, наш друг, по-видимому, пришел сюда не ради нее.

— Неужели не ради нее? — не унимался Тибор. — Разве можно прийти с другой целью на торжественное открытие статуи?

Мне хотелось влепить Тибору пощечину, но я лишь улыбнулась и взяла Пишту под руку.

— Пойдемте, я угощу вас вином. Они подтрунивают над вами, — продолжала я, наполняя ему бокал. — Эта бражка, как и всякая другая, прощупывает каждого новичка.

— Какое мне дело до ваших гостей? — воскликнул Пишта, пожимая плечами. — Этот бородатый — ваш муж?

— Да.

— Он, кажется, довольно симпатичный. Спасибо, что вы пригласили меня к себе.

Мы стояли, не зная о чем говорить. Я присматривалась к Пиште: он был привлекателен, со вкусом одет. И прислушивалась к тому, что творилось во мне: неужели я растеряна и смущена? Да, Значит!.. Да, решила я, почти не колеблясь.

Он улыбнулся:

— Вы в том же самом платье, что были утром. Не ожидал!

— Это случайно. Гости ввалились совсем неожиданно. Я не успела переодеться.

Мы снова замолчали. Тут вдруг появилась едва державшаяся на ногах, сильно подвыпившая Аги; громко хихикая и разыгрывая из себя вдребезги пьяную, она взяла Пишту за руку и, с трудом ворочая языком, пролепетала, что молодым людям надо танцевать и нечего вовлекать их в серьезные разговоры.

Не успела она увести Пишту, как явился ухмыляющийся Тибор и пригласил меня на танец. Я сразу поняла, что он подбил Аги на эту шутку, разозлилась и решила проучить его.

— Тибор, — сказала я, — забирайте-ка свои пожитки, если они у вас есть, — и через две минуты чтоб вашего духу здесь не было. Вы удалитесь по-английски, чтобы никто не задержал вас.

— Я? Ausgeschlossen[5].

— Не исключается. Если через две минуты вы еще будете здесь, то в присутствии всей честной компании я дам вам по физиономии. Договорились?

— Договорились. Вы все равно этого не сделаете.

— Ну так вот, через две минуты вы поймете, что плохо меня знали. Я не сержусь на вас, но вы дважды поступили со мной подло и должны понести наказание. Если вы сейчас красиво удалитесь, то сможете в будущем приходить в этот дом, — мне-то что? — но если заработаете пощечину, тогда вашей ноги здесь больше не будет. Понятно? У вас есть еще полминуты.

— Договорились. Я ухожу. Целую ваши ручки. — Руку он поцеловал мне еще во время танца, а теперь я стояла, ожидая, пока он уйдет. — И поскольку я был паинькой, могу я пригласить вас к себе завтра утром?

— Можете. А теперь прощайте.

В дверях он еще раз поцеловал мне руку и, усмехаясь,