Чтобы ты не потерялся на улице - Патрик Модиано

— Теперь мне надо домой… Жиль будет звонить, а я забыла взять с собой мобильный…

Они повернули назад и пошли в сторону улицы Шарон. Ни он, ни она ничего не говорили. Им не надо было разговаривать. Она, казалось, находила вполне естественным, что они идут рядом, и Дараган подумал, что, если он возьмет ее под руку, она позволит ему это, как будто они знакомы давным-давно. Они расстались у входа на станцию метро «Шарон».

Теперь, у себя в кабинете, он листал страницы «досье», но ему не хотелось читать их сразу.

Во-первых, они были напечатаны через один интервал, и эта масса набегающих друг на друга букв заранее его обескураживала. И потом, этого Торстеля он все-таки вспомнил. Когда они вернулись из Трамбле в то осеннее воскресенье, мужчина хотел довезти каждого из них до дома. Но Шанталь и Поль вышли на Монпарнасе. Оттуда на метро им было по прямой. Он остался в машине, так как мужчина сказал ему, что живет недалеко от сквера Грезиводан, где он, Дараган, занимал тогда комнату.

Добрую часть пути они молчали. Наконец мужчина сказал:

— Мне пришлось побывать два или три раза в этом доме в окрестностях Парижа… Меня приводила туда ваша мать…

Дараган ничего не ответил. Сказать по правде, он избегал думать об этой далекой поре своей жизни. А его мать — он даже не знал, жива ли она еще.

Мужчина остановил машину у сквера Грезиводан.

— Передайте от меня привет вашей матери… Мы очень давно потеряли друг друга из виду… Мы состояли в одном своего рода клубе с друзьями… клуб «Хризалид»… Вот, если вдруг она захочет со мной связаться…

Он протягивал ему визитную карточку, на которой было написано имя «Ги Торстель» и — насколько он помнил, — рабочий адрес: книжный магазин в Пале-Рояле. И номер телефона. Потом эту визитную карточку Дараган потерял. Но он все же переписал имя и номер телефона — зачем? — в свою записную книжку той поры.

Он сел за письменный стол. Под листками «досье» он обнаружил ксерокопию страницы 47 его романа «Черный цвет лета», где, очевидно, и шла речь об этом Торстеле. Имя было подчеркнуто, наверно, Жилем Оттолини. Он прочел:

«В галерее Божоле действительно был книжный магазин, в витрине которого стояли книги по искусству. Он вошел. За столиком сидела темноволосая женщина.

— Я хотел бы поговорить с месье Морийеном.

— Месье Морийена нет, — сказала она. — Не хотите ли поговорить с месье Торстелем?»

Это было все. Не густо. Имя фигурировало только на странице 47 его романа. И сегодня ночью у него как-то не хватало духу искать его на машинописных листках «досье», напечатанных через один интервал. Все равно что иголку в стоге сена.

Он помнил, что на потерянной визитной карточке действительно был адрес книжного магазина, в Пале-Рояле. И номер телефона, возможно, был телефоном магазина. Но через сорок пять с лишним лет двух этих жалких деталей вряд ли хватит, чтобы найти человека, от которого осталось теперь только имя.

Дараган лег на диван и закрыл глаза. Он решил сделать над собой усилие и проплыть вспять, хоть ненадолго, по реке времени. Роман «Черный цвет лета» он начал осенью, той самой осенью, когда побывал однажды воскресным днем в Трамбле. Он помнил, что написал первую страницу книги вечером того воскресенья в своей комнате на сквере Грезиводан. Несколькими часами раньше, когда машина Торстеля ехала по набережным Марны и потом через Венсенский лес, он отчетливо ощутил, как тяготит его осень: туман, запах мокрой земли, устланные опавшей листвой аллеи. С тех пор слово «Трамбле» навсегда осталось для него связано с этой осенью.

Как и имя Торстеля, которое он использовал когда-то в романе. Просто из-за его звучания. Вот о чем напоминал ему Торстель. И нечего искать дальше. Это все, что он может сказать. Жиль Оттолини наверняка будет разочарован. Тем хуже. В конце концов, он не обязан перед ним оправдываться. Его это не касается.

Почти одиннадцать часов вечера. Сидя у себя дома в одиночестве, в это время он часто ощущал то, что называют «затмением». Тогда он шел в кафе поблизости, открытое допоздна. Яркий свет, гомон, суета и мельтешня, разговоры, в которых, казалось ему, он участвовал, все это помогало через некоторое время преодолеть свое затмение. Но с некоторых пор это средство больше не требовалось. Достаточно было посмотреть в окно своего кабинета на дерево во дворе соседнего дома, которое сохраняло листву гораздо дольше остальных, до самого ноября. Ему говорили, что это граб, или осина, он не помнил. Он жалел обо всех потерянных годах, в которые не обращал особого внимания на деревья и цветы. Он, не читавший больше ничего, кроме «Естественной истории» Бюффона, вдруг вспомнил отрывок из мемуаров французской женщины-философа[4]. Она была шокирована словами одной женщины во время войны: «Что вы хотите, война не меняет моих отношений с травинкой». Она, наверно, сочла эту женщину легкомысленной или равнодушной. Но для него, Дарагана, эта фраза имела другой смысл: во время катаклизмов или невзгод мы невольно ищем нечто незыблемое, чтобы сохранить равновесие и не упасть за борт. Наш взгляд задерживается на травинке, дереве, лепестках цветка, словно мы цепляемся за спасательный круг. Этот граб — или осина — за оконным стеклом его успокаивал. И хотя было почти одиннадцать часов вечера, он приободрился от его безмолвного присутствия. Что ж, пожалуй, стоило покончить с этим сейчас и прочесть машинописные страницы. Приходилось признать очевидное: голос и наружность Жиля Оттолини показались ему с первого взгляда принадлежащими шантажисту. Он хотел победить в себе эту предвзятость. Но сумел ли?

Он снял скрепку, соединявшую страницы. Бумага ксерокопий была другая, не та, что у оригинала. Он вспомнил, насколько листки, по мере того как Шанталь Гриппей их копировала, выглядели тоненькими, прозрачными. Они напомнили ему бумагу для писем «авиапочтой». Но это было не совсем точно. Своей прозрачностью она походила на бумагу «плюр», которую используют для полицейских протоколов. Да ведь и Шанталь Гриппей сказала ему: «Жилю удалось получить сведения в полиции…»

Он бросил последний взгляд на листву дерева перед ним и начал читать.

Буковки были мелкие, казалось, их печатали на портативной пишущей машинке, каких сегодня больше нет. Дараган словно погружался в густой, неудобоваримый бульон. Иногда он пропускал строчку, и приходилось возвращаться назад с помощью указательного пальца. Это был не связный протокол, скорее очень короткие заметки, собранные кое-как, в беспорядке, касающиеся убийства некой Колетт Лоран.

По заметкам прослеживался ее жизненный