Осымские рассказы - Георгий Мишев

в село. Сам-то ты городской и ежели бы все загодя не подсчитал, не видать бы нам тебя здесь. Приехал, стало быть, потому что выгодно. Тысяча двести трудодней в год и по пять сотен каждый месяц. Поработаешь года два — вот и машина. И не серчай, что правду говорю.

Лицо агронома вспыхнуло, его маленькие глазки, скрытые под широкими полями шляпы, растерянно замигали, соломка выпала у него изо рта. Он повернулся к Тишо и попытался опровергнуть его слова.

— Я же учился… По целым дням на ногах, минуты покоя не знаю…

— Значит, кто на кого учился, так что ли? — заметил крестьянин и, почувствовав, что поставил своего собеседника в неловкое положение, рассмеялся. Товарищи Тишо тоже засмеялись.

Агроном снял шляпу. У него на лице выступили капельки пота. Он принялся говорить о том, какую пользу приносят сельскому хозяйству образованные люди и как не умеют их ценить.

Тишо, продолжая есть, терпеливо слушал его.

— Ладно, — сказал он, когда агроном окончил свою защитительную речь. — Не будем говорить о тебе. Как вижу, тебе это неприятно. Но вот взять Златана — председателя. У него тоже тысяча двести трудодней в год и два оклада — от кооператива и от околийского комитета, где он работал раньше…

— Эх, зависть людская! — горько заметил агроном. — И любим же мы, болгары, завидовать!

Тишо помрачнел, перестал есть.

— Это не зависть. Коли дают, бери… радуйся. Я о другом. Прошлой осенью было у нас собрание. Встал Златан и говорит: «Положение, мол, очень серьезное. У нас большой перерасход трудодней, и оплата трудодня будет очень низкой. Так что, говорит, давайте урежем трудодни. Добровольно, кто сколько хочет». А народ-то наш очень верит таким словам. Ну и урезали мы каждый по сотне трудодней.

— Верно, по сотне, — подтвердил Митак. Покончив с обедом, он лежал на траве, подложив себе под голову торбу. — У нас с женой было пятьсот восемьдесят трудодней. Урезали сто — осталось четыреста восемьдесят.

— Сто трудодней, — продолжал Тишо, — стало быть, три месяца работали задаром. Ну и хрен с ними, с этими трудоднями, раз для нашего же добра. Однако после проведали, что это не коснулось председателя и других членов правления. Они ничего не потеряли. Вот я и спрашиваю тебя: так ли нужно поступать? Будь он настоящий человек, первым бы урезал свои трудодни, а не прикидывался бы дураком…

— Упрямый ты человек, — сказал агроном и встал. — Не договориться нам.

— Таков уж я. Сказал ведь давеча: все мы золотоискатели, стало быть, и я тоже.

— Выходит, что по-твоему, все люди — материалисты, шкурники. А я бывал и в других кооперативах. Какие есть руководители!

— Верю, что есть, но у нас их нету. Поэтому-то и ушли мы из села и жаримся здесь на песке. Завод хорошо платит. Погрузишь пару грузовиков, вот и получай за пять трудодней.

— Ну что ж, в таком случае я поеду, — сказал агроном и махнул рукой на прощанье. Он вытащил из кустов велосипед, вывел его на дорогу, укатанную автомобилями, сел на него и поехал. Его соломенная шляпа запорхала точно большая желтая бабочка среди зелени ив и вскоре скрылась из виду.

— Здорово ты ему все высказал, начальник, — заметил Митак. — Неприятно ему стало.

— Не вздумал бы он сейчас поехать в милицию и заявить, что ты наговариваешь против власти, — озабоченно сказал его брат.

— Как бы не так! — буркнул Тишо и, встав, шагнул к дереву, чтобы повесить свою торбу. — Неужто эта власть его вотчина? Не тревожься, мы тоже кое-что сделали для нее.

Он повесил торбу на сучок, взял флягу и, вытерев рот ладонью, долго пил большими глотками. Светлые струйки стекали у него по подбородку и падали на его босые ноги.

— Поднимайтесь, пора, — сказал Тишо. — Скоро придут грузовики.

И они втроем побрели к Осыму, где желтели кучи песка и поджидали их лопаты с отполированными ручками.

1960 год.

Холостяцкий поезд

Этот поезд проходил поздно вечером, когда села уже засыпали и единственно воды Осыма, поглощенные вечными спорами и перебранками на быстринах, продолжали бодрствовать.

Паровоз тащил за собой вагоны в ночной темноте и устало вздыхал на станциях и полустанках. Его фары — две внизу, а одна лобовая наверху — излучали пучки желтоватого света и, отгоняя в стороны мрак, освещали белые камни вдоль насыпи, по которой тянулись бесконечной лестницей рельсы. Старенькие вагоны с маленькими грязными окнами громыхали, лязгали буферами и с каким-то неистовым остервенением тянули друг друга на поворотах, точно стремясь разорвать железные сцепки, которые заставляли их бежать по скучному стальному пути. Потревоженные грохотом шпалы прижимались к щебенке; под напором ветра, бегущего навстречу этой веренице из железа и жести, ведомой паровозом с желтыми глазами, трепетали вдоль железнодорожного полотна травы и кустарники. Затем грохот отдалялся, воцарялось прежнее спокойствие и лишь еле ощутимое вздрагивание земли да далекий красный огонек последнего вагона напоминали, что только что прошел поезд…

Костадин много раз ездил этим поездом, и все звуки и огоньки, порождаемые его проходом, были ему хорошо известны. Уже покидая высокую Горанскую станцию и устремляясь вниз по склону, паровоз оглашал своим пыхтеньем всю долину. По этому пыхтенью некоторые люди предсказывали погоду — когда погода менялась, оно слышалось очень близко и ясно.

Вот и в эту ночь, сидя на скамейке на полустанке, Костадин прислушивался, стараясь уловить отдаленный грохот, возвещающий о приходе поезда. Время от времени раздавалось какое-то потрескивание, и ему все казалось, что идет поезд. Но вокруг стояла плотная и непроглядная тьма, и спустя некоторое время молодой человек подумал, что это потрескивают рельсы, отдавая холодной ночи накопленную днем теплоту.

Костадин старался думать об этих вещах — о рельсах, о двух старых липах, шелестящих над ним поредевшей листвой, о поезде, который запаздывал. При каждом звуке он настораживался и прислушивался: не шаги ли это, немного тяжеловатые, но твердые; шаги, которых он словно начал бояться.

Она могла побежать за ним. Если ночь покажется ей очень темной, она возьмет с собой и старуху. Но он знал, что это случится чуть позже, когда пройдет злость…

На маленьком полустанке не было других пассажиров. Не видно было и хромого сторожа — бывшего сцепщика, которого после увечья перевели сюда на работу, чтобы дать ему возможность дослужить до пенсии. Наверное, он дремал в своей комнатушке, потому что в шкафу сигнальный аппарат два раза глухо щелкнул, точно хлопнул крыльями петух, но никто не подошел к нему. У сводчатого входа спокойно светила лампочка на длинном шнуре, и Костадин, подняв руку к свету, взглянул на часы — через десять