Осымские рассказы - Георгий Мишев

В шкафу снова что-то зашумело, закрутилось какое-то колесо, и звонок, укрепленный под стрехой, прозвонил. Поезд покидал Горанскую станцию. Миг спустя Костадин уже слышал, как он часто-часто пыхтит, сползая под уклон.

Сторож открыл окошко в комнате ожидания, но никто не купил билета. Поскрипывая своей деревяшкой, он вышел на платформу. Под мышкой он нес два флажка, свернутых трубочкой и засунутых в брезентовый чехол. Заметив на скамейке единственного пассажира, сторож уже готовился обругать его, что тот мешкает с покупкой билета, но пассажир повернулся и сторож узнал его.

— Что, Коста, в ночной смене или с планом зашились? — спросил он.

Костадин с облегчением подумал, что инвалид сам дает ему возможность увернуться от прямого ответа. Ему не хотелось посвящать посторонних людей в свои домашние неприятности.

— С планом зашились, — ответил он. — Сам знаешь, что творится в конце месяца. Попросили нас приехать сегодня пораньше.

У железнодорожника, должно быть, были какие-то личные счеты с плановостью в работе, потому что он тут же оживился и рассказал, что и на промкомбинате, где работает его брат, дела идут не лучше. В конце месяца не знают ни субботы, ни воскресенья, штурмуют, а затем по целым дням бьют баклуши — нет материалов на следующий месяц.

Костадин старался не слушать его. В селе инвалида знали как своенравного и вспыльчивого человека, с которым никогда спокойно не побеседуешь. Всегда он недовольствовал, кого-то ругал, и люди старались не перечить ему — пусть отведет душу, авось полегчает.

И на этот раз, возможно, он долго бы еще негодовал против всяких планов, но тут подошел поезд. Костадин подождал, пока он остановится, и вскочил на подножку первого вагона.

— Готово? — спросил чей-то голос в начале состава.

— Готово! — ответил сторож и поднял чехол с флажками.

После грохота металла на несколько мгновений воцарилась тишина. Было слышно, как из какого-то крана паровоза со свистом выходит пар, как разговаривают между собой машинист и кочегар. Затем вагоны вздрогнули, и поезд тронулся.

Костадин встал в коридоре у окна. Из ближайшего купе доносились голоса, там кто-то играл в карты.

Полустанок проплыл мимо окна, и позади в темноте остались хромой сторож, обе старые липы, между которыми светила лампа, подвешенная на длинном шнуре, и маленькая платформа, покрытая щебнем.

Цеца не пришла. Это одновременно и радовало, и тревожило Костадина. Они избежали перебранки в присутствии сторожа, однако многие вещи остались невысказанными, невыясненными. Возможно что она и не хотела выяснять их. В противном случае она бы пришла.

Поезд, набирая скорость, мчался по равнине. Свет из окошек падал на поросшие травой канавки, и от скорой езды сливался в сплошную светлую ленту. В этой ленте мелькали лужи, оставшиеся после недавнего дождя, деревья с побеленными известкой стволами, какой-то канал, подползший как уж под полотно железной дороги.

Костадин смотрел в окно невидящими глазами. Все, что мелькало перед его взором, было ему хорошо знакомо. Уже много лет он ездит по этой линии и по каждому дереву, по каждому холму или мосту может безошибочно определить, как далеко осталось позади село.

Вот поезд подходит к огородам Маревского кооператива. Уже осень, и урожай давно убран. Остались только стручки тронутого инеем перца да синеет на грядках капуста.

Если сойти здесь с поезда и перебраться через канаву между грядками, тропинка выведет его на шоссе. А дальше это же шоссе сворачивает в сторону лугов и проходит мимо их дома. Мимо дома его жены.

Весь двор утопает сейчас в густом осеннем мраке. Весь дом спит, не слышно ни звука. Только в свинарнике посапывает боров. Под навесом лежит буйволица. Если человек не знает, что она там лежит, спокойно может налететь на нее — настолько сливается ее черная туша с непроглядным мраком.

На верхнем этаже их комната. Туда ведут двенадцать ступеней. Он не раз считал их в те холостяцкие ночи, когда, охваченный сладостным трепетом, одурманенный страстью, осмеливался не только войти в темный двор, но и подняться наверх, к ней… Старики спали в другой части дома, в маленькой полуподвальной комнатке. Собака тоже не тревожила его — с тех пор как он сблизился с Цецой, она куда-то пропала.

Он купил себе сандалии на резиновой подошве и, проходя через двор, а затем поднимаясь по лестнице, сам наслаждался своими бесшумными, кошачьими шагами. Только наружная стеклянная дверь слегка дребезжала у него за спиной. Внутренняя же была хорошо смазана и открывалась совершенно бесшумно.

Войдя в девичью комнату, застланную мягкими половиками, Костадин останавливался и прислушивался к знакомому дыханию, идущему из темного угла. Его глаза, привыкшие к темноте, различали под складками одеяла холмики грудей, изгибы женского тела и чернеющие на подушке волосы. Он робко подходил к постели и не знал, как разбудить любимую, чтобы не нарушить царящую в комнате мягкую тишину, чтобы не испугать ее. Рука его первой преодолевала смущение. Под одеялом она скользила по теплому плечу и пробиралась к глубокому декольте ночной рубашки.

От прикосновения его руки Цеца сразу же просыпалась и, узнав его, прижималась к нему в бурном порыве, точно она всю ночь ждала его и лишь притворялась спящей.

Но опьянение ее длилось недолго, и вскоре она начинала хмуриться. Почему он опять пришел, не боится ли, что его увидят соседи, о ней пойдут всякие сплетни и пересуды, а она вовсе не желает попадать на зубок соседям.

На рассвете он незаметно уходил от нее с чувством легкого разочарования и зарекался, что нога его не ступит больше в этот дом. Но наступала ночь, и воспоминания предыдущей ночи подавляли его гордость, заставляли его снова идти в темный двор, к стеклянной двери. Дверь эта не запиралась на ключ. За ней были комната, мягкие половики, угол, из которого доносилось дыхание, виднелись теплое плечо и оба холмика под одеялом. И он входил…

Дверь вагона с треском закрылась, по коридору пробежала струя холодного воздуха. Появилась кондукторша — полненькая, невысокая женщина с черными, сросшимися на переносице бровями. Она была опрятно одета, хороша собой, говорила приятным плотным голосом, но куда ей равняться с Цецой!

— Повезло тебе, брат! — сказал ему на свадьбе один из его новых родственников. — Ты сорвал самое красивое яблоко в нашем саду… В селе такая женщина рождается раз в пятьдесят лет. Говорят, что и ее прабабушка была красавицей. Мазали ей сажей лицо, чтобы не бросалась в глаза туркам…

Костадин, польщенный этими словами, улыбался. Повезло ему. Он, сирота, женился на единственной дочери зажиточного односельчанина Трифона Боева, на красавице Цеце, за которой ухаживали и