Где начинается Европа - Тавада Ёко

и принялись потирать краешки ртов, гладить лоснящийся мех. Затем женщина отрезала кусок хлеба и молча вручила его мне. Хлеб был сухой, как уголь. Сама она ничего не ела.

– Мне больше не нужно есть.

Я смотрела на нее, пытаясь понять, что она хочет сказать, но голова закружилась, и мне показалось, что и ее обожженное тело, и ее улыбка, и кто-то невидимый за ней – три разных человека, сидящих напротив меня.

– Я уже много месяцев ни с кем не ела. Вообще я терпеть не могу людей.

Женщина отрезала еще кусок хлеба и дала мне. Я взяла его, принялась есть, но хлеб был как пепел и не насыщал. В комнате было холодно.

– Ты тоже одна живешь? – Женщина положила руку на мою. – Жить одной не так уж и плохо. Но об этом нельзя говорить с другими людьми. Тебя убьют. Мало о чем можно рассказать. Все завидуют.

Издалека доносились неуклюжие гаммы на ксилофоне.

– Поэтому я тоже перестала разговаривать. И ушла из офиса. В офисе нельзя молчать. Я работала каждый день в отеле, и мне нравилось молчать. Но когда я молчала, в глаза мне стали бросаться самые страшные вещи. Ты тоже береги глаза.

В глазах женщины отражались огоньки свечей. Пламя мерцало в ее глазах, пока не выплыло наружу, как красные тропические рыбки, и не принялось кружиться и плясать. Я присмотрелась и увидела, что это не пламя, а настоящие серьги-рыбки.

Рыбки поблескивали, отражаясь на щеках женщины и распадаясь на блики. Вскоре одна соскользнула с ее плеча и понеслась по столу. Я воскликнула, – но это крыса украла серьгу и теперь убегала с ней в зубах.

Серьга зацепилась за свечку на столе. Та упала. Теперь из-за крыс все свечки начали падать одна за другой. Женщина не шевелилась. Комната погрузилась во мрак, словно у окна задернули невидимую штору. Я принялась шарить в поисках свечей. Ночь сгустилась еще сильнее, и за окном воцарилась мертвая тишина.

– Ты боишься темноты? – спросила женщина. – Если не боишься, оставь всё как есть.

Я уже привыкла не разговаривать, а теперь привыкала не видеть. Из-за того, что свечи потухли, стало холоднее.

– Замерзла? Хозяин отключил отопление месяц назад. Мне тепло, но, если хочешь, ложись рядом, и мы об этом поговорим.

Женщина молча встала, взяла меня за руку и повела в спальню. Было так темно, что я не видела очертаний предметов. Когда я легла в кровать, на меня натянули заплесневелое одеяло.

Фигура женщины во мраке походила на замочную скважину. Пахло гарью. Надо было возвращаться, но тело отогрелось, и я захотела спать.

– Я думала, что, когда умру, больше не буду страдать, но, кажется, это неправда. После смерти я стала скучать по людям. Когда я жила, мне было хорошо одной.

Женщина просунула руку под одеяло и прикоснулась ко мне. Тело мое обратилось в камень.

– Закрой глаза.

Я закрыла глаза и увидела пустыню. Мое тело словно связали, я не могла пошевелиться.

– Высунь язык. Дай мне его облизать.

Кровать превратилась в сани. Черные крысы везли их по песку. На спинах у них появились крылья, и они стали летучими мышами. Сани медленно взмыли в небо. Я вдруг поняла, что это смерть, и очень испугалась. Хотелось закричать, но огромная рука закрыла мне рот.

– Не кричи. Ты же немая.

Я не могла дышать и оттолкнула женщину. Она повалилась на пол. Я села, посмотрела на нее сверху и ощутила себя здоровой и крепкой, как пятилетний мальчик.

– Я не хочу быть мертвой в одиночестве, – сказала женщина.

Лежа на полу, она захныкала. Услышав ее плач, я ощутила слабость в коленях, а глаза мои горели, будто в них воткнули огненные факелы. Я выбралась из кровати, присела и погладила женщину по спине. Она была холодная и твердая, как панцирь, но, пока я ее гладила, становилась всё мягче и теплее.

– Приходи завтра. Снова, – вскоре сказала она, глядя на меня. – Когда ты придешь, я кое-что тебе отдам.

Женщина раскрыла ладонь. На ней лежал мой язык.

5

Когда я вернулась домой, свет горел. Я вспомнила, что Ксандер звонил утром и обещал зайти. Комната была полна дыма.

Ксандер сидел на диване и курил.

– Который час?

Я посмотрела на часы, но стрелок не было. Я начала умываться холодной водой, смыла макияж.

– В последнее время она столько работает…

Глядя в зеркало, я широко открыла рот. На его месте зияла мрачная, темная полость. На самом деле Ксандер не фотограф. Он преподаватель немецкого. Несколько лет назад, когда я только приехала сюда, не зная языка, он стал моим первым учителем. Ксандер работал в частной языковой школе и давал уроки начинающим. В этой школе существовало правило ничего не объяснять на других языках. Студенты запоминали предложения, повторяя за учителем. Помню, как я впервые увидела Ксандера. В джинсах со стрелками и рубашке, белой как бумага, он будто оставался старшеклассником, но шея над воротничком, подбородок, щеки – всё это принадлежало утомленному жизнью мужчине средних лет.

– Это книга.

Вот первые слова, которые сказал мне Ксандер. Я повторила их, не понимая смысла.

– Это книга.

Когда мы закончили повторять такие же предложения со словами «пепельница» и «ручка», я уже влюбилась в Ксандера. По крайней мере, мне так казалось. Я быстро влюбляюсь в тех, кто учит меня словам. Когда я повторяла слова за Ксандером, мой язык становился его вещью. Ксандер курил, и я кашляла, мой язык болел от ожогов.

Ксандер давал имена вещам, как Творец. В тот день книга стала Buch, окно стало Fenster.

Второй урок прошел не так гладко. Моя радость от повторения слов быстро улетучилась.

– Ты из Японии? – спросил он меня.

Я ответила:

– Да, ты из Японии.

Я не сразу поняла, что секрет игры – в замене «ты» на «я».

Ксандер рассмеялся, и где-то будто лопнул шарик. Я не смеялась. Я повторяла все его слова, и только смех не повторяла.

В тот день мы пошли в город покупать кукол. Ксандер купил мне шелковую японскую куколку, а я – скрипача-марионетку для него. С тех пор мы общались на уроках через кукол, как чревовещатели. Куклы говорили о нас в третьем лице.

– Пойдет ли Ксандер завтра с ней на свидание? – спрашивал скрипач.

Шелковая куколка отвечала:

– Нет, не пойдет. Она не хочет.

И так далее. Вскоре я поняла значение местоимений первого и второго лица, но наши отношения с Ксандером всегда оставались в третьем.

– Где она была? Я беспокоился, – сказал скрипач, обнимая