Западный ветер - Раймондас Кашаускас

деньгами? Она никогда не спрашивает о теще с тестем. Может, так и должно быть: мать женщины, отнявшей у нее сына, чужой человек для нее, матери Миндаугаса? Или она не заговаривает о них потому, что Витаутас сам никогда ничего не рассказывает об отце и о матери Юрги, никогда их не навещает?

Он положил трубку, но, выйдя за дверь, на всякий случай прислушался: не звонит ли. И верно: звонит. Но с лестничной площадки он не угадывает кто. Может, Андрюсу? А вдруг этот... аноним?

Витаутас ныряет в отверстую пасть лифта, морщится от спертого воздуха. Бегом бежит к автомобилю, чтобы Андрюс из окна не позвал его к телефону.

II

НИКАКОЙ ПРИЧИНЫ для особой радости нет, а радость нежной рукой гладит по сердцу, колкими мурашками скользит по всему телу. Неужели впрямь, как он сам же и уверял, погода налаживается? Тяжелый металлический колпак небосвода откололся от земли на северо-западе, из открывшегося у горизонта отверстия льется холодный серебряный свет. Широкая, в две полосы, автострада, убегающая за холмы и долины, уже понемногу светлеет. Даже угрюмые, безжизненные поля с впадинами, наполненными водой, тоже глядят бодрей.

Быть может, оттого, что дом уже позабыт: далеко остался не только Вильнюс с укрывшимся в долине Старым городом и серыми бетонными коробками на холмах, но и Каунас. Тут самая середина Литвы, начало исторической Жемайтии, но еще далеко ее высоченные, до небес, холмы, вокруг однообразная равнина. По пустынным полям тянутся линии металлических и бетонных опор, поддерживающих тяжелые электрические провода. Порой виднеется и какая-нибудь затерянная усадебка, прозрачный лесок, старые яблони, одинокое дерево, знаменующее собой на этой почти что степной шири место, где обитал человек. В стороне от шоссе нет-нет да промелькнет какой-нибудь старинный городок с белой костельной башней, новый поселок с серыми или красными шиферными кровлями. Поля густо покрыты птицами, иногда те взлетают, с усилием машут крыльями против ветра.

Совсем недавно Витаутас, как и многие его современники, радовался, что Литва становится похожей на одетую в камень, ухоженную, аккуратно, точно садовыми ножницами подстриженную Европу. Но сейчас это зрелище ему не в новость, сейчас глаз выискивает следы былого, чтобы они напомнили о прожитых годах. Точно так же ездил ты в прошлом году и в позапрошлом, и по старому большаку, и по автостраде, вглядывался в придорожные виды, и нынче они напоминают, о чем ты тогда думал, какие вынашивал надежды. Та же сивая, не опамятовавшаяся после зимы пашня, то же хмурое, темно-серое небо, недостижимая, как ни спеши, полоска леса на горизонте. Глубокая, поросшая лесом и кустарником долина Дубисы. Литва, твоя родина, которую тебя, как и многих твоих земляков, кто-то научил до боли, слезно любить. Пока можешь ходить и ездить, пока способен глядеть своими глазами. А кто-то будет по ней ходить да ездить, когда тебя не станет? Какими глазами смотреть на замкнутый дугою леса горизонт, о чем думать? Оставишь ли ты после себя какой-то след, вспомнят ли твое имя потомки?

Такие и им подобные мысли и ощущения теснятся в душе Витаутаса, то светлые, то грустноватые, они быстро мелькают подобно дорожным картинам. Очистившееся пространство на небе поверх кромки лева разрастается, ширится, белая волна света надвигается от края равнины, что-то (возможно, крыша какой-нибудь металлической башни) ослепительно сверкает вдали, как отполированная сталь. Яркими цветками расцветают летящие против ветра и по ветру автомобили. И кажется ему, что именно этот набегающий с непривычной северо-западной стороны свет, к которому он стремится, и есть причина радости, трогающей прохладными пальцами его сердце. Нет, не в Джюгай, чьи супеси и торчащая над лесом костельная башня покажутся еще не скоро, не в Джюгай он едет, а в тот край, откуда словно на крыльях западного ветра надвигается этот живительный свет. Нет, нет, Джюгай, родной его город, куда он так внезапно собрался, не конец пути. Тоже и бурливая Балтика, простертая за лесами, за многими городами, городишками, поселками. За нею скалистая земля Скандинавии, с возникающими, точно из сказки, городами, где медные башни позеленели от времени. В берег глубоко вдаются фьорды. Близ одного такого фьорда под раскидистыми деревьями стоит маленький домик. Он на замке, как и всякое жилище, где отсутствует хозяин. А хозяин его давно не странствует по свету с окованным сундучком, набитым нотами. Он покоится в гробнице, вырубленной в отвесной скале, опутанной вьюнком. Лишь порожденные им северные тихие звуки продолжают звучать в бешеном, бряцающем металлом мире. Но и не там конец. Если свет, вызывающий прекрасные и добрые ощущения, радость и солнечные образы, в самом деле иной раз открывается человеческому глазу, то отчего бы человеку самому не поискать его, отвернувшись от тьмы, от страдания и тоски? Ведь можно так и жить, чтобы вся жизнь наполнилась вспышками света, если не большими, то хотя бы малыми, посильными радостями. Почему же эта истина, простая, четкая, недоступна не только мне одному, но и всякому человеку?

«Терапия добра, — улыбнулся Витаутас. — Давно, когда Навалинскас ввел меня в братию журналистов и литераторов, мне толковал об этом старый Поэт. Да как знать, умел ли он сам пользоваться своими средствами в тот миг, когда я увидел его в последний раз? К тому времени уже был напечатан, но еще не поступил в книжные магазины мой первый роман «Под небом Юодсоде», который вскоре принес мне признание. Редактор издательства подарил мне один экземпляр, и я, не чуя под собою ног, помчался на просторную площадь, чтобы досыта насладиться им. Нашел в сторонке пустую, никем не занятую лавочку. Так и впился взглядом в пахнущую краской страницу, в абзацы, строки, смысл которых в тот момент не доходил до моего сознания, а была лишь магическая, исходящая от них сила. Когда я налюбовался своими собственными отпечатанными словами, когда отпустило безумие радости, я поднял глаза и на другой скамейке, по ту сторону яркого газона, увидел сидящего, согбенного и поникшего, словно тень, человека. Я не сразу узнал в нем Поэта. Высохший, как скелет, лицо землистого цвета... Все знали, что старик неизлечимо болен, что дни его сочтены. Я чуть было не вскочил и не помчался к нему, чтобы показать свое новорожденное детище. Вовремя спохватился. Не потому, что после ухода из редакции «Шагов» я сторонился бывших сотрудников и вообще пишущих людей, а оттого, что стало совестно: ведь я словно захотел покрасоваться перед ним — молодой да здоровый, добившийся успеха. Доказательство этого успеха —