Нам не быть вместе - Александра Шундель

смотря на присутствующих немного снизу вверх, стараясь запомнить новые имена и лица. Вел Макс себя как истинный джентльмен, подтверждая произведенное первое впечатление: не приставал, не зажимал по углам, даже выпив, даже если они оставались одни, а на людях и подавно соблюдал «комсомольское», как говорила Вера Львовна, расстояние, пару раз только приобнимал, проходя мимо, и посылал воздушный поцелуй, если Саша приносила с кухни открывашку или чипсы.

– Мам, я кое с кем встречаюсь, – шептала Саша в трубку по субботам, традиционно соединяя проводами Питер и Энск.

– Он приличный мальчик? Не пристает к тебе? – волновалась Вера Львовна, потягивая жасминовый чай из фарфоровой чашечки. – Мужики же все животные, им только одно надо!

Вел Макс себя как истинный джентльмен, подтверждая произведенное первое впечатление: не приставал, не зажимал по углам…

– Нет, мам, он не такой, – улыбалась Саша, рисуя на заиндевевшем окне букву «М».

– А как ты учишься? Преподаватели тебя узнали? Ты им сказала, что ты Ваганова? – еще больше волновалась Вера Львовна. – Когда ждать первых публикаций? Не забудь прислать мне вырезку!

– Хорошо, мам, все в порядке, учиться интересно, – улыбка Саши чуть меркла, потому что врать она не любила, но мамина вера в ее журналистское будущее, в ее талант и звездную карьеру словно залепляла рот скотчем, не давая сказать правду.

Саша вытащила из волос карандаш, которым скрепила пучок, и закусила кончик, задумчиво оглядывая дело своих рук. Картина получилась довольно большой – в половину ватмана, но удивительно цельной. На серо-розовом фоне, напоминающем рассветное небо, высились фантастические дворцы, нарисованные одной линией, без деталей, как обещание чего-то волшебного, а на переднем плане замерла роскошная карета, запряженная стоящими на дыбах слонами с маками вместо ушей. Саша понимала, что сюжет немного футуристический, но ей казалось, что карета и величественные вздыбленные слоны передают дух семейства Павла Вольфовича, об утраченном дворянстве которого тот часто вздыхал. «Моего предка сам Петр Первый из Пруссии выписал, мосты строить – так мы тут и осели». Последнее время Саша редко видела соседа, и почти к нему не заходила, все свободное время проводя с Максом, и чувство вины и неловкости придавило ее свинцовой плитой. Когда она, неделю назад, встретив его на лестнице, извинилась, что давно не появлялась, Павел Вольфович только отмахнулся: «Сашенька, ваше дело молодое, гуляйте, пока можется, что вам со мной стариком сидеть, пылью покрываться». И все же Саше было неловко, и она надеялась, что картина, нарисованная специально для него, избавит ее от чувства вины, а старичка заставит забыть об обидах, если они все-таки скопились в его сердце.

К вечеру рисунок должен был высохнуть достаточно, чтобы его можно было вставить в подготовленную рамку за стекло. Саша даже поставила внизу дату и свою размашистую подпись – «С», захлестывающее «В».

Павел Вольфович не открывал довольно долго, картина с тяжелым стеклом оттягивала руку, и Саша успела было подумать, что старичок вышел за продуктами, когда за дверью наконец послышались шаги.

– Кто там? – раздался резкий женский голос, приглушенный тяжелой дверью.

– Это соседка, из тридцать седьмой, – Саша переложила картину из одной руки в другую. – А Павел Вольфович…

– Что вам надо? – оборвал ее голос.

– Я принесла ему подарок, – растерялась Саша.

Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти – цепкий взгляд колючих льдисто-голубых глаз, морщинистые губы презрительно искривлены, как будто она смотрела на мир, и он ее не устраивал. Бледная кожа, редкие кудельки крашеных в каштановый волос.

– А Павел Вольфович… – снова начала Саша, пораженно смотря на женщину, которая всем своим видом напоминала раздраженную мороженую воблу. Та молчала, медленно сканируя Сашу взглядом – и снова заткнутый в узел волос карандаш, и Гнездо – свисающее до колен, местами в следах краски, и разношенные тапки в виде огромных плюшевых мышей. Картину Саша держала к себе задником, собираясь сразу же вручить соседу, так что теперь ее видела Вобла. На рисунке ее взгляд задержался дольше, чем на Саше, а рот скривился еще больше, углубляя складки у носа.

– Я так понимаю, это ваш подарок, – она выразительно приподняла брови и наконец посмотрела на Сашу. – Что ж, можете оставить его себе.

– Почему? – опешила Саша, собираясь защищать свое творчество.

Женщина поджала губы еще сильнее и постаралась придать лицу более мягкое выражение.

– Павел Вольфович скончался этой ночью, – проговорила она, по-птичьи дернув головой. – Сердце не выдержало.

Пол пошатнулся. Пальцы разжались. Картина выпала из рук. Рама ударилась углом о бетон лестничной клетки, расходясь. Выскочило освободившееся стекло. Стукнулось. Пошло трещинами. С громким хлопком картина шлепнулась навзничь, ударяясь о ступени лестничного пролета, рассыпаясь, разваливаясь, и лист бумаги, пропитанный красками, свесился краем на холодный грязный пол.

Саша рухнула спиной на перила, чувствуя, как от груди к горлу и глазам поднимается жгучий комок, выдавливая наружу воздух сквозь зубы тихим всхлипом, и поднесла руку к лицу, будто загораживаясь от этой непрошеной, ненужной ей правды, а Вобла оглянулась на окрик из глубины квартиры «Трюмо забираем?», гаркнула куда-то в пахнущую барбарисками темноту: «Да! И кошелек поищите, там могут быть банковские карты» – и дверь захлопнулась перед Сашиным лицом.

Холодно. По ногам снова тянет сквозняком, садит морозом сквозь щели в рамах.

В комнате темно, только в прихожей так и остался гореть свет.

Саша сидит на подоконнике, завернувшись в свой огромный свитер, натянув его на колени, и тихо всхлипывает. Перед глазами раз за ра-зом встает улыбка Павла Вольфовича, его грустное «Что вам со мной сидеть?..», ласковое «Сашенька».

Качается под ветром фонарь, бросая полосы света на темные стены.

Город снова стал чужим и холодным, а косой снег за окном метет и метет, собираясь похоронить в этой зиме саму Сашу.

«Привет, можешь позвонить?»

Сообщение висело прочитанным уже десять минут, и сначала Саша надеялась, что Макс просто в метро на пересадке или выходит из транспорта, или в магазине, и ему неудобно отвечать, но минуты все текли, а ответа все не было.

«Помнишь Павла Вольфовича? Соседа моего? Он умер этой ночью».

На слове «умер» Саша снова почувствовала, как к горлу подступают слезы и торопливо сглотнула вязкий ком.

«Мне почему-то очень грустно. Сама не понимаю, почему».

Тишина. Отметка о прочтении так и не появилась.

Мне почему-то очень грустно. Сама не понимаю, почему…