А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

приблизиться к нему. Мне не нравилось тогда, что она тянется к этому незнакомому миру. Помнились ее речи на трибуне, споры с отчимом из-за женщин, у которых куриные мозги и не хотят они брать то, что бесплатно им дает Советская власть.

— Ты хочешь стать такой, как пани Ядвига? — спросила я ее однажды.

— Не выдумывай,— ответила мама,— Мы не хуже ее.

— Зачем же ты волосы начесала, как она, и к платью пуговицы другие пришила?

— А для того самого,— объяснила мама,— чтобы и она увидела, что мы не хуже. У них почему все женщины красивые? Потому что одеваются с умом и лишь бы как не причешутся. И не выплескивают каждому встречному, что на душе, а обдуманно разговаривают, знают себе цену.

После застолья у пани Ядвиги мы освоились на новом месте. Ко мне стал приходить в гости Юзик. Приходил молчаливый, на вид даже робкий, но на самом деле совсем не застенчивый. Протягивал мне какой-нибудь пакетик или сверток: то с куском пирога, то с сушеными грушами, приходил в нашу комнату, садился на стул и молчал.

— Прямо как какой жених,— недоумевала мама,— ведь мальчик еще, ребенок, ну сказал бы чего, игру бы какую затеял, а то сидит и молчит.

Потом я поняла, что Юзику хотелось меня слушать, он плохо говорил по-русски, но понимал все. И я ему рассказывала. Когда мамы не было рядом, рассказывала про все, что знала: про город Слуцк, про школу ту, что была в городе, и ту, что в Доме Красной Армии, про Колю Хомова и про двойняшек Алю и Витю, про тетку Люду, которая работает в сберкассе уборщицей. В этих рассказах не было хвастни, в ней не было надобности. Я столько, оказывается, знала подлинного, что у всей моей правды не было конца.

Однажды, заслышав его шаги на крыльце, я привинтила к кофте два своих значка и предстала перед Юзиком во всем блеске своей готовности к санитарной и противохимической обороне.Эти значки появились у меня прошедшим летом. Может быть, начальник штаба вспомнил, как я к нему приходила с предложением организовать конный кружок, но только вдруг нас всех собрали в Доме Красной Армии и сказали, что начинается работа оборонных кружков. Как повелось, старших детей отделили от младших, и мы стали заниматься. Два лейтенанта сменяли друг друга у классной доски, и все, чему они нас учили, очень походило на уроки. Один развешивал на стене плакаты с формулами отравляющих веществ, другой являлся с противогазом, развинчивал его, и мы заучивали, из чего он состоит: гофрированная трубка... адсорбированный уголь... Я поначалу даже понять не могла, чему мы учимся: если иприт попал на кожу, надо его сначала аккуратно, не размазывая, снять ваткой, потом это место тщательно промыть водой... Иприт не имеет запаха, а вот что-то другое — уже не помню что — имеет запах подгорелого молока. Подхлестнуло, заставило волноваться слово «экзамены». Мы будем сдавать экзамены, и кто сдаст, получит значки БГСО и БПВХО. Эта аббревиатура запомнилась сразу и на всю жизнь. Будь готов к санитарной обороне и будь готов к противохимической обороне. Кто сдаст экзамены, тот получит значки. А что это такое, сейчас уже не объяснить, это знают только довоенные дети. Такие значки носили и взрослые, правда, у них были побольше и без всяких «будь» — просто ГСО и ПВХО. Экзамены и значки настолько взбудоражили нас, что мы уже вообще ничего не понимали в объяснениях наших военных учителей. Единственно чего не надо было понимать, а только терпеть, — был противогаз. Натянув на лица липкие резиновые маски, придерживая на боку коробки в холщовых мешочках, мы маршировали по переходам и залам нашего пустынного в светлые часы Дома Красной Армии.

Два значка — белый с красным крестиком и светло-голубой — я надела перед приходом Юзика, торжествуя, но и смущаясь тем, что Юзику невозможно дотянуться до моего величия. Все, что есть два, можно поделить поровну, но только не значки. Я не могла взять один и сказать Юзику: на. Он же не маршировал в противогазе, не сдавал экзамены.

Юзик сразу заметил на мне значки и спросил, почему я их надела. Я объяснила. Он, видимо, заинтересовался, потому что я стала их отвинчивать, чтобы он получше рассмотрел. И тут Юзик разразился длинной польской фразой, в которой я не поняла ни слова. Пришлось нам вдвоем идти к пани Ядвиге.

— Он говорит, — объяснила та, — что блузка твоя испорчена. Очень не так сделана у этих значков застежка. Две дырки остались, видишь?

Это были не дырки, а маленькие точечки и даже не точечки, а следы моей готовности к обороне. Юзик же видел дырки.

— А если бы тебе дали двадцать значков, ты бы тогда ходила и звенела, как мешок со злотыми? — спросил он. И я поняла все без перевода.

На Юзика обиды не осталось. Двадцать значков — это двадцать бед, от которых надо обороняться. А где их столько наберешь, даже на войне. Смейся, смейся, Юзик, вот начнется война, попадет на тебя иприт, тогда вспомнишь мой значок и что нет меня рядом.

Я забыла об этих значках, когда началась война. Ни разу не пришлось натянуть на голову резиновую маску противогаза, ни разу ни на кого не попала капля иприта. И все же мы, дети, не зря любили свои значки на цепочках. Мы были готовы ко всем бедам, даже к тем, обороняться от которых не учились.

…В расположение части мы переехали месяца через два. Опять появился грузовик с крытым верхом. Теперь уже кузов был набит до отказа: и старшие и младшие школьники ездили в школу в город. Русская школа разместилась в бывшей мужской гимназии напротив почты, и шоферу было строго-настрого приказано никого не оставлять в городе, перед отправкой пересчитать, особенно младших. Но я все-таки однажды опоздала к машине. Те два часа, в которые школьники начальных классов изнывали в школьном дворе, дожидаясь, когда закончится шестой урок у старших, у меня не пропадали даром. Я ходила по городу, разглядывала витрины магазинов, подолгу стояла у большого костела в центре города, который был закрыт, и на его высокой паперти разгуливали голуби. Но в тот день двери костела оказались открытыми. Люди поднимались в него по широким степеням. Я постояла, поглядела и тоже поднялась.

К монументальной красоте и торжественности надо быть подготовленным. Я же вошла в костел, как