А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

вошла бы в любой дом с очень высоким потолком. Иконы, свечи, музыка — все это было где-то вне меня, а реальностью выступили людские спины, причем большинство из них были на моем уровне, так как люди стояли на коленях, Я знала, что мне здесь быть нельзя. Я еще не была пионеркой, но где-то в углу памяти остался бабушкин кулич, который она носила святить в церковь, и мамин злой шепот: «Ты что это тут придумала? Хочешь, чтобы Василия исключили из партии?» Бабушка ничего такого не хотела, она накрыла кулич полотенцем и отламывала мне из-под этого полотенца кусочки. А я, стоя спиной к дверям, за которыми была спальня отчима и мамы, с бьющимся сердцем жевала мягкий сладковатый хлеб.

— На кленцы, на кленцы,— дернула меня за подол стоящая на коленях женщина.

Я отошла от нее, не все здесь стояли на коленях. Где-то впереди люди сидели, как в кинотеатре, в деревянных креслах, сбитых в ряды. Но те, что были у входа, стояли на коленях. Высокий молодой мужчина в черном шелковом платье остановился передо мной с деревянным подносом, прижатым к груди. На подносе горели белые, обвитые зелеными полосками свечи, в желобке лежали деньги. Я поняла, что мужчина безмолвно предлагает мне купить свечку. В кармане у меня был злотый, тайный, припрятанный на мороженое, которое один раз продавали возле школы. Я положила монету на поднос и взяла горящую свечку. Так и держала ее в вытянутой руке, пока чья-то ладонь не легла мне на плечо. Я оглянулась. Девушка кивком показала мне, что надо идти к иконе и воткнуть свою свечку рядом с теми, что уже там горели. Не знаю, что это был за святой, но он мне все-таки пришел на помощь в тот день.

Когда я вернулась, возле школы машины не было. Часы на почте показывали, что если и ждали меня, то очень недолго. Я привыкла еще в Слуцке к дальней дороге в школу и обратно, и эта, десятикилометровая, не напугала. Пойду и дойду. Все прямо и прямо, сначала городом, потом дорога пойдет через лес. Но прямо и прямо вело из города, видимо, несколько дорог. Я пошла не по той и, уже когда стало темнеть, поняла, что заблудилась. Кое-как в темноте пришла обратно в центр города, подошла к своей школе, подергала двери — закрыто. И почта была закрыта. И люди на улицах исчезли. Можно было, конечно, постучать в какое-нибудь освещенное окно, но мне надо было домой. Я не умела еще сочувствовать чужим переживаниям: что мама и отчим будут волноваться, не спать, меня не трогало, я знала только одно, что меня будут ругать, и чем дольше меня не будет дома, тем тяжелей будет расплата. Надо домой. А куда домой?

Спасенье замаячило на площади, под зажженными фонарями. Не менее десяти извозчичьих колясок вытянулось в ряд. Я выбрала старичка с бородой, маленького, безотказного на вид. Я знала, что надо упросить его, заплакать, но слез не было.

— Мне надо далеко, туда, где раньше был десятый уланский полк,— объясняла я.— Это десять километров.

Другие извозчики подошли к моему старичку, о чем-то заспорили. Решалась моя судьба, и мне было не до хлусни, я уже нагло врала.

— Я заплачу, у меня есть пять рублей.

Они не слышали моего голося, продолжали спорить, я я тем временем залезла в теплое кожаное нутро фаэтона, нашла какой-то крючок и вцепилась в него рукой. Если они меня будут вытаскивать, не сразу у них это получится. Снизу прозвучал голос извозчика:

— Там есть твой дом?

— Да. Мой отец командир. Я заблудилась. Я есть школьница. Нас возят я школу на машине. Но машина ушла. Они за это ответят. Спасите меня.

Бог знает, что я еще несла, но извозчик залез впереди меня на высокое сиденье и перед тем как отправиться, оглянулся и еще раз спросил.

— Ты знаешь правильно, что там, где уланы?

— Знаю, знаю. Теперь там наш двадцать первый казачий полк. Мой отец командир саперного эскадрона. Это самостоятельный эскадрон, он придан полку, а подчиняется только штабу дивизии.

Военные тайны вылетали из меня, как из дырявого мешка. Но этот извозчик не был врагом. Я это знала. Враг не повез бы ночью в такую даль дочку красного командира.

Колеса, видимо, были на шинах, потому что по булыжной дороге мы ехали, как по волнам. Коляска мягко подпрыгивала, по брезентовому верху над моей головой застучали капли ноябрьского дождя. Извозчик сидел впереди, и голову его венчала острая пика капюшона от плаща-дождевика.

Я помнила, что пообещала деньги, которых у меня не было, и страдала от стыда и страха всю дорогу. Часовой у ворот не пропустит извозчика в расположение части. Мать и отчим, узнав, где я шлялась, на чем приехала и что за это еще надо платить, скажут: вот и плати, если такая умная, все дети на машине домой приезжают, а эта, видите ли, за пять рублей на извозчике.

Может, тот святой, которому я поставила свечку, действительно вспомнил обо мне и подсказал выход. Мы не доехали до ворот, возле которых стояла будка часового. Увидев на краю леса три составленные буквой «п» скамейки, я сказала извозчику, чтобы он повернул и проехал мимо них. Фаэтон запрыгал по разбитой лесной дороге, и вскоре мы выехали на улицу с деревянными тротуарами и аккуратными домиками, в одном из которых жила пани Ядвига.

Она открыла нам, лампа в ее руке не дрогнула.

— Заходи.

— Пани Ядвига. Дайте мне пять рублей. Я приехала на извозчике и ему надо дать пять рублей.

В открытую дверь я видела, как она надевала боты, свое длинное черное платье, и страх отпустил меня. Пани Ядвига пойдет со мной, а при ней ни мама, ни отчим не станут ругать меня. Надо только, чтобы часовой пропустил ее. Но мы не пошли пешком, а поехали на том же фаэтоне. Возле ворот с будкой часового стояла толпа. Мы еще не видели, а толпа, заслышав цокот копыт нашей лошади, уже бежала к нам. Я услышала голос мамы, увидела лицо отчима, приблизившегося ко мне, когда он на скаку вскочил в фаэтон, и разрыдалась.

Он держал меня на руках, пока пани Ядвига объяснила командирам и женщинам, что я заблудилась, потому и приехала на извозчике. Потом она отвела в сторону маму и стала ей что-то тихо и быстро говорить, а отчим опустил меня на землю,