А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

— Один портрет забыли повесить. Маршала Тухачевского.

Сидельников был пианистом, даже дети знали, что он закончил консерваторию и сочиняет музыку. Когда я к нему подошла, он сидел за роялем, с расстегнутым воротом, взлохмаченный.

— Забыли повесить портрет… — повторила я.

Если бы то, что я услышала, сказал кто-нибудь, а не Сидельников, можно было бы пережить. Но Сидельников…

— Иди-ка ты отсюда… — сказал он тихо.

Мы не привыкли к тому, чтобы с нами так разговаривали командиры. Наоборот, мы привыкли к вежливости, вниманию. Даже был такой ритуал: если казак вел за руку сына или дочь, старший по званию командир непременно при встрече останавливался и разговаривал с ребенком. А тут: иди-ка ты отсюда…

— Вы за это ответите,— пригрозила я Сидельникову, не представляя, где и перед кем он ответит,— к вам с замечанием пришли, а вы выгоняете.

Сидельников, видимо, уже и сам понял, что сказал нечто недозволенное, поманил меня рукой к себе и, когда я подошла, спросил:

— Ты сама заметила, что нет портрета?

— Сама.

— Тогда вот что: ты не подходила ко мне и ни о чем не спрашивала. Поняла?

Я не поняла.

— Почему?

— Так надо. Договорились?

— Договорились.

— Ну и молодец. Хочешь, я тебе что-нибудь сыграю?

— Хочу. Только у меня девочка на скамейке. Сестра Марыси, на которой женился Пчелкин.

— Зови свою девочку.

Они оба тогда, капитан Сидельников и Регина, проехались по мне своей музыкой, как на танке. Я не знала, что Регина умела играть. Когда они наигравшись по одному, раскрыли ноты и стали играть в четыре руки, я забытая ими, сидела на стуле и покачивалась от горя. Маме было легче, когда она пыталась перенять «культурность» от пани Ядвиги. Эту же музыку, сколько ее ни слушай, сколько ни гляди, как бегают пальцы, перенять невозможно. Это было почти такое же страдание, как то, когда учительница сняла с моей головы корону и надела ее на голову дочери командира полка. Страдание от неравенства. Но там можно было крикнуть: как вам не стыдно! Духовное неравенство тяжелей. А кто виноват? Военные полки созданы не для детей, в них и обыкновенных школ не было настоящих, не то что музыкальных.

Вечером мы с Региной смотрели фильм с Чарли Чаплиным. Вовка Молчанов, завидев нас, согнал с центра первого ряда двух малышей и сел рядом с Региной. Возле меня сидел мой заклятый враг Витька Шиян. Витька и Павел должны были подчиняться красноармейскому распорядку. У рядового состава был свой клуб и свои сеансы, но воспитанников давно распустили, с них никто ничего не требовал, и они успевали посмотреть фильмы и там и тут. Жены командиров зазывали их домой, подкармливали, возили в соседнюю часть, где был хороший портной, который шил им галифе, шинели и казакины. Даже парикмахер стриг Витьку с нарушением правил, оставляя по его просьбе на выстриженной голове челку. Теперь я думаю, что этим мальчишкам повезло, у них было нормальное детство, не хуже, чем наше, но тогда «большие» Витька и Павел возмущали меня: если бойцы, то пусть ведут себя, как бойцы, не позорят наш героический полк, а если дети, то пусть будет кто-нибудь у них за родителей, чтобы они хоть кому-то подчинялись и было кому пожаловаться.

Фильм был старый, мы его уже видели несколько раз. Смех в зале начинался раньше смешного эпизода. Я забыла о Регине и не сразу поняла, о чем спрашивает Витька. Он толкнул меня локтем в бок.

— Чего она?

Регина плакала. Закрывала ладонями лицо, нагибалась, потом отводила руки от лица, и я видела слезы на щеках и подбородке. Я потянулась и дернула за рукав Вовку Молчанова, который сидел с той стороны от Регины. Он в ответ пожал плечами. Только однажды, когда Чарли Чаплин, приняв лысую голову миллионера за головку сыра, потянулся к ней с ножом, Регина засмеялась.

После сеанса мальчишки гурьбой провожали нас до дома. Регина всем подала на прощание руку. Вовка Молчанов спросил:

— Ты чего плакала?

— Он очень похож на моего дядю,— ответила Регина,— мой дядя такой же словик.

Мне послышалось «словик» — соловей, а может быть, она сказала «чловек» — человек.

Регина ночевала у нас, ей постелили на диване, напротив моей кровати. Регина не очень нравилась моей маме, она поглядывала на нее с настороженностью, да и сама Регина ничуть не старалась ей понравиться. Пчелкин и Марыся тогда еще были нашими соседями, и мама сказала мне:

— Пусть ночует у нас, чего ей там мешаться.

Когда свет был погашен и мы остались одни, я шепотом спросила Регину:

— Твой дядя умер?

— Он живой. Он уехал. Он при немцах сидел в тюрьме.

— Он коммунист?

— Он дурень, варьят. Мы боялись немцев, сидели, как мыши. А дядя, — он, как Чарли Чаплин, искал себе всякое несчастье. Они пришли и забрали его в тюрьму.

— Может быть, он все-таки с ними боролся? — Мне очень хотелось, чтобы дядя, похожий на Чарли Чаплина, был героем.

— Он сусел,— вздохнула Регина,— это его такое имя в доме. Сусел — такая мышка в поле, а он думал, что он коммерсант, но его все обманывали. Потом он уехал, и мы получили от него письмо.

Регина опустила ноги на пол и потянулась ко мне.

— Дай мне твое честное слово, что я тебе скажу, будет навсегда только с тобой.

Я уже месяц была пионеркой.

— Честное пионерское.

— Мы получили письмо, и тогда моя мама и папа поехали к нему.

— Куда?

— В Австралию.

Что-то слишком много тайн падало на мою голову.

— Это тебе надо забыть навсегда,— шептала Регина,— потому что Марыся не сказала Пчелкину, что они в Австралии. Мы ничего не знаем про них, не было ни одного письма.

До сих пор жутко делается, как вспомню, чем я ответила на ее доверие, каким образом успокоила.

— Так, может быть, они не в Австралии, и Марыся ничего не скрыла,— сказала я,— может быть, они погибли, когда туда ехали…

Регина перекрестилась.

— Да спасет нас от этого господь наш Христос и его пречистая матерь.

6

Это несчастье случилось перед самыми каникулами. Злотые вышли из обращения в один день, а до этого ходили наравне с рублями. К