А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

Мне хочется поддержать маму.

— А еще Штефка говорит: раньше у нас было, от товара лавки ломились, а вы пришли и ничего не стало.

Теперь отчим уже хмуро глядит на маму.

— Будет сидеть дома,— обещает отчиму мама,— а то шляется неизвестно где. И эта Регина. С виду такая аккуратненькая, приветливая. Но еще неизвестно, какое она влияние на нее оказывает.

Отчим морщится.

— Осуждать и подозревать — самое последнее дело. Если Регина не так влияет на нее, то всем нам грош цена. Идейного человека с дороги не собьешь. На него, как не надо, не повлияешь.

Я понимаю, о чем он говорит, и бросаюсь успокаивать:

— Это я на нее влияю! Она песни уже наши знает. В пионеры вступила. У них в школе десять пионеров.

Мама забывает о том, что говорила минуту назад.

— По Марысе можно судить, что они хорошие люди. Повезло Пчелкину: и хозяйка, и работу себе нашла. Сначала бесплатно белье чинила, а теперь уже и ставку дали.

Меня удивило мамино одобрение. Жены командиров, кроме домашней и общественной работы, никакой другой не знали, ее в части просто не было. А Марыся нашла, пошла в красноармейскую прачечную чинить белье. Женщины сначала восприняли это как вызов, но, судя по маминым словам, потом смягчились. Теперь думаю, что Марыся не случайно пошла чинить белье в прачечную. Женщины жили как жили, а ей надо было утверждаться в новой среде. А в такой специфической, женской, замкнутой, почти семейной среде освоиться можно было, только держась за какое-нибудь дело.

В тот же выходной, вечером, когда мама ушла на спевку в Дом Красной Армии, а я, показывая всем видом отчиму, что никуда меня не тянет из дому, что «шляется неизвестно где» — поклеп, наговор, изнывала от скуки, он продолжил, вернее, начал тот памятный разговор. Я передам его сейчас, конечно же, не теми словами, но суть осталась, как чистое ядрышко в крепком орехе. За это ручаюсь.

— Так что же все-таки говорила Штефка? — спросил отчим.— Раньше лавочки ломились от еды и товаров, а теперь пусто?

— Она еще говорила, что раньше люди были ласковыми, вежливыми, а теперь стали грубыми.

— Штефка не говорит, почему они так быстро всего лишились, года ведь не прошло? А мы, ты сама знаешь, от их богатства и крошечки и взяли. Да еще они и вежливость свою растеряли.

— Нет, Штефка про это ничего не говорила.

— Тогда я тебе скажу. Хочешь знать?

— Хочу.

Не думаю, что мне очень хотелось это знать, жизнь взрослых была отделена от детей довольно высоким забором, и что там за ним делалось нас мало интересовало. Но отчим так редко разговаривал со мной и каждое его движение в мою сторону было таким большим событием, что я не просто слушала, а глотала каждое его слово.

— Что тебе мама говорит, когда печет блины? — спросил отчим.

Я задумалась: что же она говорит?

— Говорит: не крутись, не мешай, имей терпение, я эти блины на базар не понесу.

— Правильно. А теперь представь, что у мамы лавочка, ну, не лавочка, а такая маленькая столовка, кавярня, и мама говорит тебе: не крутись, не мешай, эти блины не тебе, не отцу, я их продавать буду. Потому что, если не продам, не будет денег, а не будет денег — не на что жить. И вот напекла она блинов, а покупатель не идет. Он голодный, но у него денег нет. А хозяйка думает, а вдруг есть у него деньги и если ласково позвать, он придет и купит блинов. И она кланяется ему с порога своей кавярни: ясны пан, дроги пан… А господин пан тоже ей улыбается: дзенькую пани, кохана пани, но… в другой раз.

— Почему у него денег нет?

— Потому что нет работы, нет зарплаты, и лежат товары в лавочках, еда всякая, а купить не на что.

— Куда делась работа? Почему ее нет?

— Этого ты сейчас не поймешь. Это ты потом узнаешь. Безработица. В Белостоке каждый второй был безработным. Я видел, как живут хозяева этих лавочек. Пустой суп, картошка вместо хлеба, дети бледные, а за стеной гора булочек на подносе, пирожные, кофе. Вот так.

Не могла я свести эти концы один с другим, не сходились они.

— Взяли бы и съели свои пирожные, никто ведь не покупает.

Отчим видел, что не могу я объять эти азы политической экономии, обессиленно вздохнул и махнул рукой.

— Наверное, съедают, когда засохнет, чтоб не пропадало.

Хорошо, что не окончательно он махнул на меня рукой, продолжил разговор:

— Это ты, когда подрастешь, поймешь, что такое быть молодым, умным, здоровым и не иметь работы. Знаешь, сколько людей по белому свету мается в поисках работы? Миллионы. И отсюда поуезжали, кто в Америку, кто в Канаду, а есть даже в Австралию…

Вот тут-то он, не зная этого сам, приблизил свои слова к моему знанию..

— Бросили своих детей и стареньких родителей,— сказала я,— и ничего не пишут, нашли они там себе работу или не нашли… И писем не шлют.

Отчим ничего не почувствовал, он рассказывал о том, что сам знал.

— А грубость — это не грубость. Это — зачем кланяться и лебезить, если ничего не продашь, закрыта лавочка. Конечно, не надо бы так, ни к чему такие перепады, но это уже психология, а не экономика.

Я кое-что вынесла из этого разговора, при встрече сказала Регине:

— Когда денег нет — можно купить, что хочешь, когда денег много — купить нечего.

У Регины были собственные знания этого предмета.

— Так не бывает, чтобы у простых людей было много денег.

…Недавно моя соседка вернулась из туристской поездки по Франции. Она родилась в начале нашего века, с детства знает французский языки считала, что увидела в этой стране побольше, чем «безъязыкие».

«Что меня более всего поразило,— рассказывала она,— это то, что там очень заботятся о людях. Нет такой человеческой потребности, которая не была бы учтена. Особенной заботой окутаны туристы. Ведь известно, как становится в дороге беспомощен человек, когда у него ломаются очки. Или незнание французского языка, ведь без него приезжий человек глухой и немой в чужой стране. И вот в Париже, это сразу бросается в глаза, огромное количество