А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

перед едой обносили нас черной бутылкой, к которой мы протягивали столовые ложки. Никого не пугало слово «гематоген», мы глотали его с ужимками принцев и принцесс, которым с пеленок надоел этот предобеденный витамин.

Дети хороши еще и тем, что ни секунды не сомневаются — достойны или не достойны они того рая, в который попали. Дева с барашком, просторные залы со старинными гобеленами на стенах, парк с гротами, заросшие пруды с белыми лилиями были приняты нами как должное. Мы владели всем этим, как могли, не задумываясь, что вторглись в чью-то собственность. Мальчишки разрывались между биллиардной и конюшней. где им разрешалось седлать лошадей и скакать в открытом манеже. Девочки пропадали на кухне, где среди множества кухонной утвари шла, как в театре, нескончаемая, с разными конфликтами и вставными номерами, пьеса. Постановщиком была Зофийка, кругленькая, вездесущая и громкоголосая повариха. Она заставляла нас скоблить ножами длинный, с присохшей мукой стол, потом вываливала на него из котла тесто, ставила блюдо с мукой, чашку с водой, и мы могли приступить к работе — лепить к полднику птиц, зайцев, любые завитушки. Лучшие работы она перед отправкой в печь посыпала маком, остальное просто сбрызгивала сладкой водой. И это «с маком» стало у нас присловьем, когда надо было что-либо похвалить. Но не ваяние булочек к полднику притягивало нас на кухню. Спектакль создавался рядом с борщами, котлетами и компотами. Зофийка учила красивую заносчивую Ванду, как справляться с Чесем, тоже красивым, беспутным Вандиным мужем. Ванда сердилась:

— Тебя, Зофка, замуж потому и не взяли, что так много знаешь.

— Меня замуж не взяли.— Зофийка совсем не обижалась на Ванду,— потому что за мной три сестры, старая матка и дом покосился. Как была бы я одна у матки, как ты, да имела надел, да три коровы, твой Чесь сейчас не бегал бы по шинкарям, как суховольский паныч.

— Почему бы это он не бегал? — с вызовом, будто не понимает почему, спрашивала Ванда.

— Потому что я бы его научила работать. Он бы у меня не хуже, чем в костеле, кланялся работе.

— Матка боска Ченстоховска! — возмущалась на всю кухню Ванда.— Да он бы к тебе за три версты не подошел, даже если бы ты от богатства еше толще была. Все знают, как арендаторша Терезка его обкручивала…

Все я понимала в их перебранках, кроме суховольского паныча. Уже второй раз встретился он мне. В первый раз так назвала пани Ядвига Юзика. Регина не знала, кто такой суховольский паныч, и Зофийка, когда я ее об этом спросила, пожала плечами.

— Так говорится, когда парень перекрученный, ни себе, ни работе не хозяин.

Так и пропал, забылся тот суховольский паныч, чтобы вдруг вынырнуть, объявиться через много лет. Назвал себя этим именем преподаватель университета, суровый, беспощадный на экзаменах Казимир Иванович Ковалевский. Как-то окружили его студенты и спросили:

— Ну что вы, Казимир Иванович, так лютуете на экзаменах, вы ведь в жизни совсем другой человек?

Ковалевский ответил:

— Мне можно, у меня родословная такая. Я, да будет вам известно, из суховольских панычей.

Я даже взвизгнула, напугав всех:

— Казимир Иванович, дорогой, миленький, а кто такие суховольские панычи?

Ковалевский дал обстоятельный ответ:

— Польские обедневшие дворяне. Самые гордые, независимые, оттого и самые несчастные. Когда в Польше было крепостное право, этой обедневшей шляхте отводили целые села: вот вам земля, а крепостных вам нет, обрабатывайте землю сами, пануйте, обогащайтесь, все в вашей воле. Никто не обогатился, но репутацию приобрели неумех, пьяниц и гуляк. Но были среди них, естественно, натуры сильные, которые утверждались от противного: мы хоть из села Сухая Воля, но в труде с кем угодно поспорим. Мой дед был из таких.

Никто из воспитателей нашего лагеря мне не запомнился. Может быть, они тоже радовались простору дворца, красоте парка и жили своей жизнью. Даже от той женщины, что собрала нас в темной комнатке за сценой, зажгла днем свечи и сказала, что у нас будет театр, не осталось ни примет, ни имени. Пьеса, которую она нам прочитала, называлась «Маленький Мук» и была знакома мне по сказке. Я рассчитывала на роль, так как умела читать стихи «с выражением», но почему-то мне роли не дали. Воспитательница распределяла роли только между местными детьми, хоть пьеса была на русском языке, а они все плохо говорили по-русски. Это казалось мне верхом несправедливости, тем более что на роль королевы никого не могли подыскать. Это должна была быть властная, противная королева, а все, кто пробовались на эту роль, что-то робко пищали.

Неожиданно королевой стал Юзик. Регина привела его в эту таинственную комнату за сценой, и Юзик так рявкнул, так повел головой, что даже я, втайне не потерявшая надежды на эту роль, поняла, что лучшей королевы быть не может.

Юзик был счастлив. Его не смущало, что роль женская, его даже не очень радовало всеобщее восхищение. Он был счастлив, что оказался рядом с Региной. Регина по пьесе была принцессой, его дочерью, и теперь Юзик мог не только на репетициях хватать ее за руку.

— Регина, ты есть моя дочь,— он брал ее за руку и тащил к себе,— и ты должна быть возле меня.

Я понимала, что это он так шутил, а Регина сердилась. Она вообще не терпела никакого насилия. Иногда опаздывала к обеду, исчезала вечером в парке, я искала ее, спрашивала:

— Неужели тебе трудно было предупредить? Я же волновалась, не знала, что с тобой случилось.

Регина отвечала:

— Этого ты не поймешь. Я же пани Плеплевская. Ты не должна волноваться, ты должна знать, что со мной ничего не случилось. Иной раз мне надо быть одной, без всяких слов и разрешения.

Юзику она говорила:

— Если бы у меня была такая мать, как ты, я бы мечтала стать сиротой.

Но Юзик Юзиком. Был в лагере еще Вовка Молчанов. Ловкий, тоненький Вовка Молчанов, который выделялся среди мальчишек своей ангельской красотой и мальчишеской отвагой. Наслушавшись от Регины — кавалеры, кавалеры,— наглядевшись, как Вовка постоянно держит в поле своего внимания Регину, как оживлен, вдохновен, когда взгляд ее падает на него, я и сама впала в какой-то любовный транс от этого Вовки. Теперь наши разговоры с Региной были только о нем, причем я втайне надеялась, что Вовка еще оторвет свой взгляд от Регины и переведет его на меня. Дошло до того, что однажды ночью я