А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

поднялась, накрутила волосы на Регинины бигуди и утром предстала перед всеми кудрявая и еще больше замороченная духом соперничества. Но Вовка не видел меня ни с косичками, ни кудрявую. Мое терпение стало переходить в злобу.

На зеленой полянке мальчишки играли в крокет, но, завидев Регину, Вовка бросал игру, направлялся к турнику и там демонстрировал свое гимнастическое умение. Больше всего ребят изумляло, как он крутит «солнце», в это время все бросали игру и окружали турник. Регина тоже глядела с восхищением. И вот я, ничуть не догадываясь, что совершаю предательство, говорю однажды Вовке:

— Она смеется над тобой, она говорит, что ты на турнике похож на обезьяну.

И Вовки не стало. Он исчез. Где-то, конечно, был, но мы с Региной его уже не видели.

— Он, наверно, как ты,— говорила я Регине,- он где-то ходит один и никто не знает, где он.

А Регина искала, и одна, и со мной, не говоря мне о том, что ищет Вовку. В столовой Вовка теперь садился так, чтобы мы его не видели, быстро ел и убегал, не дождавшись компота.

— Ему кто-то что-то сказал про меня,— догадывалась Регина. - Ему что-то нехорошее сказал про меня Юзик.

Я сжалась. Это я своей «обезьяной» совершила непоправимое. Юзик не виноват. Но об этом не скажешь Регине. Страшно было представить, как когда-нибудь она найдет Вовку и скажет: это Юзик нас поссорил, это он что-то тебе наговорил про меня. А Вовка ответит: это не Юзик, это твоя подруга наговорила. Но Регина гордая, она если и найдет Вовку, то ничего ему не скажет. Они никогда не помирятся, и никто о моей «обезьяне» ничего не узнает.

Райские ворота захлопнулись, я уже не жила в этом дворце, а существовала. Все знали о моем предательстве: и дева с барашком, и птицы, и зайцы из теста, и турник, к которому Вовка не подходил. И люди догадывались. Зофийка так та прямо сказала: «Что ты в один час замолчала, все молчишь и молчишь, как подкупленная?» И Регина взялась за меня:

— Ты что-то знаешь про Вовку. У тебя такой вид, что ты что-то знаешь.

Больше так жить было невозможно, и я решилась. На самое страшное. Решилась подойти и сказать ему правду. Что он скажет в ответ, что сделает со мной — об этом не думала: что угодно, только бы сбросить с себя этот жуткий груз.

Я нашла Вовку в манеже, он сидел на верхней скамейке и смотрел, как ходят по опилкам две расседланные, с длинными гривами лошади. Увидел, что я поднимаюсь к нему, встал, покинул свое место и пошел к выходу.

— Вовка! Я тебе тогда наврала. Регина не смеется над тобой и никогда не говорила, что ты похож на обезьяну.

Вовка молчал. И это молчание было страшным наказанием.

— Хочешь, я скажу Регине? Она ничего не знает. Хочешь, скажу всем ребятам?

— Не надо,— ответил Вовка.

А что надо? Мне нужен был ответ. Но Вовка, как никто на свете, не знал, чем можно смыть предательство.

— Что же мне делать? — Я заплакала.

— Ты уже сделала,— ответил Вовка и пошел от меня.

Так и осталось неизвестным, к чему относились его слова, к моему вранью или раскаянию.

10

Теперь я стала прятаться от Регины. Пусть Вовка ей сам все расскажет, если расскажет,— мне это уже было не по силам. За парком текла речка, через нее мосток и на том берегу — деревенька. Дети из этой деревни жили в лагере, родители их работали тоже в нашем лагере, и днем в деревеньке оставались старухи и малыши. Сюда и повадилась я. На огородах поспевали горох, бобы, морковь. На вишнях тем летом был небывалый урожай ягод. Старухи уговаривали меня рвать вишни, протягивали то морковку, то горсть зеленых стручков, но я, однажды отказавшись, уже не могла перешагнуть свой дурацкий запрет и, глотая слюни, держалась.

— Им запрещают брать,— сказала однажды одна старуха.

Вторая, оглянувшись по сторонам, прошептала как заговорщица:

— Ты возьми. Мы никому не скажем и никто не узнает.

— Мне никто не запрещает,— объяснила я,— просто я не хочу.

И тогда та, первая старуха, стараясь постичь, что перед ней за экземпляр рода человеческого, спросила:

— Ну, а чего-нибудь ты хочешь?

Эти старухи говорили по-белорусски лишь с малой примесью польских слов, и говорить с ними было легко, хоть они ничего не понимали. Я хотела, чтобы Регина и Вовка помирились, чтобы Вовка никогда не вспоминал наш разговор в манеже, чтобы вместо сказки «Маленький Мук» разучивали бы другую пьесу, в которой три главные роли играли бы Регина, Вовка и я. Но старухи, хоть и жили близко от нашего лагеря, но на другом берегу, и ничего не знали о той жизни, что шумела рядом.

— Я хочу, — ответила я старухам,— чтобы все дети на земле жили, как мы. Чтобы не было голодных и угнетенных.

— У-у,— переглядывались старухи,— а где набраться всем детям таких маентков? — Они показывали туда, где был наш лагерь.— То ж князья Радзивиллы вам такой подарунок сделали. Это же их маенток, и парк, и конюшня, они все построили.

— Построили рабочие и крестьяне. Князья их эксплуатировали.

— У-у.— Старухи смеялись.— Ты есть — комиссарка. Будешь ломать заборы, будешь делать все общее?

Заборчики у них были крашеные, разноцветные. За каждым — грядки и несколько фруктовых деревьев. Никто нигде не ломал таких заборов, и вишня, если ее посадил человек возле своего дома и вырастил, не могла быть общей. К тому же, если бы я даже очень захотела, не смогла бы и одну доску выдернуть из такого заборчика, не то что поломать все.

— Вы так говорите, потому что привыкли жить в темноте при панах. У нас заборы никто не ломает, а девочки бывают пионерками, а не комиссарками. Вам дали свободу, а вы сидите на лавочках и сочиняете всякую ерунду.

Старухам нравилась моя несговорчивость, они, смеясь и переглядываясь. продолжали разговор:

— Какая же у нас темнота? День и ночь, как везде. А панов своих мы отродясь не видели. У наших Радзивиллов таких маентков по всей Польше не сосчитать. У нас не паны, а пани была. Пани Тереза, арендаторша.

— Почему же тогда вы общего боитесь? Пусть бы пани Тереза одна колхозов и боялась.

— Пани Тереза сейчас далеко, с немцами в